"Солнце сегодня белое".

Стоя на балконе комнаты бывшего принца, Илай прищуривается, всматриваясь в идеально круглую форму небесного светила. Скромно прячась в тени навеса, он думает о том, что, наверное, в словах послушника и правда была какая-то доля истины. "Раскаленное до бела". Не помнит, слышал ли он эту фразу от того же послушника, или та сама по себе когда-то зародилась в его голове, но она кажется ему вполне себе подходящей и применимой к сегодняшнему дню. К очередному прожитому в измученном жарой человеческом теле. Он помнил, что принц часто жаловался на что-то по поводу и без, но не мог припомнить и дня, чтобы тот изнывал от жары. Казалось, он любил солнце. Улыбаясь радовался новому дню и без малейшего намека на раздражение, подставлял свое загорелое лицо солнечным лучам. В такие моменты он казался джинну совершенно обычным. Не наделенным статусом, не погубленным тщеславием, властью и богатством. В такие моменты он был настоящим и по своему красивым. А еще, переставал вызывать в мятежном духе желание удавить его. Жаль, что подобные наваждения были кратковременны. Минута и молодой человек снова возвращался в свою шкуру, отправляясь сеять по дворцу смуту, до побелевших губ надоедая местным слугам. Его ненавидели и любили. Любили по глупости. Ненавидели за глупость. Теперь это все приходилось исправлять тому, кто теперь занял его место и это оказалось намного сложнее, чем он думал. Людское доверие шатко. Заслужить его сложно. отношения с султаном безбожно испорчены, на горизонте маячит новый наследник, а слуги бросают на него недоверчивый взгляд каждый раз, когда Илай пытается заговорить с ними не по делу, или обращается слишком вежливо. Если быть откровенным, джинн находился в каком-то немом отчаянии и уже пару дней просто прятался в покоях, в какой-то момент даже позабыв о том, что человеческому телу требуется вода и еда. Обуреваемый человеческими чувствами, дух в какой-то момент почувствовал себя слабым и беспомощным и просто потерялся, не зная, что ему делать дальше. А ведь всего ничего времени назад все казалось забавной игрой. Да, что там... Буквально неделю назад все казалось игрой. Просто в какой-то момент наступил день, в который его охватила неимоверная тоска и он задохнулся этим чувством, не зная как вернуть все на место. Потому что даже понятия не имел, откуда это чувство взялось и как с ним бороться. Может быть, для начала стоило хотябы выйти из своей комнаты и перестать заставлять прислугу постоянно проверять жив ли он вообще? Дворец быстро полнится слухами и было бы не очень хорошо, если они дойдут до султана. Все это только разозлит старика еще больше.

А солнце все еще стояло в зените, раскаляя каменный город до бела. Воздух плавился, превращая его в гигантскую печь. В такую жару даже ветер с Нила приносил не прохладу, а лишь запах влажного ила и гниющих водорослей, смешанный с ароматами пряностей, доносящихся с местного базара. Кажется, там было какое-то празднество? Стоило ли туда наведаться, чтобы наконец-то занять себя хоть чем-то? Вероятно не следовало даже задаваться этим вопросом и уже через считанные мгновения, Илай переодевается в самую простую одежду, что имелась в наличии и покрывает голову накидкой. Не только для того, чтобы скрыться от палящих лучей солнца и несущего песок ветра, но и для того, чтобы хоть немного скрыть свое знакомое народу лицо. Он не стал звать стражу или слуг. Вышел один, через боковую калитку, которую стража не охраняла. Ему хотелось затеряться в толпе, стать невидимым, в моменте забыть кем он стал и просто недолго побыть обычным человеком. Разве не этого ему хотелось с того момента, как он стал заложником артефакта?

Он вернулся во дворец уже к вечеру тем же путем. Стражники у главных ворот даже не заметили его отсутствия. Здесь было тихо. Так тихо, что слышно было, как журчит вода во внутренних фонтанах. Тишина давила на уши после рыночного гула. Илай шел по коридорам, и шаги его гулко отражались от мраморных стен. Теперь, насытившись вне дворцовыми зрелищами, мысли его блуждали где-то далеко. Тоска, однако, никуда не делась. Она лишь притаилась, дожидаясь своего часа. Она ждала, когда стихнут отголоски рыночного веселья, когда запах специй покинет чуткое обоняние. И тогда она вернулась. Тяжелая, липкая, удушливая. Джинн даже не заметил, как прошел мимо своих покоев и остановился только тогда, когда уперся в крайнюю комнату в конце коридора. Это... Был рабочий кабинет. Место, где законный наследник должен был принимать слуг, заезжих гостей и решать важные дела порученные ему отцом. Место, где решаются дела государства: налоги, жалобы, указы, переписка с наместниками. Илай за все время проведенное при дворце бывал здесь совсем не часто. Принц не был поклонником подобных дел, предпочитая проводить свое время за развлечениями и редко сюда захаживал при крайних нуждах. В конце концов султан просто перестал поручать это своему сыну и возложил обязанности на доверенных людей. И вот, не долго думая, джинн просит стражника отпереть эту дверь и зажечь свечи в кабинете, пока он вернется в свою комнату и переоденется. Кажется, он найдет чем занять эту ночь. Возможно даже не одну.

Кабинет был большим, но загроможденным. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, забитые свитками и книгами в кожаных переплетах. Посередине стоял массивный стол из темного дерева, покрытый пылью. На столе громоздились стопки бумаг. Миска с угольными красками высохла, и на ее дне осталась только черная корка. Рядом валялась кисточка с растрепанным кончиком. Наверное, вместе с отобранными у принца делами, давно закрыли и сам кабинет. Скромно заглянувшая за дверь служанка спрашивает не желает ли он, чтобы в комнате убрались и Илай отрицательно качает головой, говоря, что сегодня уже слишком поздно для этого. Уборка может подождать до завтра. Гостей ему сегодня точно не принимать. Да и кто их сюда направит? Поэтому, повинуясь все той же тоске и скуке, он принялся перебирать бумаги. Пальцы скользили по пергаменту, шуршали страницы, поднимая пыль. Налоговые ведомости из провинций. Прошения от народа, написанные корявым почерком писцов. Списки провизии для армии. Отчеты о сборе урожая. Все однообразное, скучное, давно забытое и мертвое. Он перебирал лист за листом, не вчитываясь, просто двигая руки, чтобы чем-то занять себя. Пыль оседала на одежде, на лице, щекотала в носу. Илай чихнул, и звук гулко разнесся по пустой комнате. Он уже собирался бросить это занятие, как вдруг его пальцы наткнулись на что-то необычное. Среди стопки обычных бумаг, тонких, гладких, лежал пергамент, который отличался от всех остальных. Он был грубее, желтее, с неровными краями. Джинн аккуратно вытащил его из стопки и поднес к свету. Это был папирус. Настоящий, древний папирус, каких уже давно не делали. Кое-где тот был порван, но письмена, странные, древние, непохожие ни на арабскую вязь, ни на греческий — сохранились. Илай нахмурился. Он перевернул папирус. С обратной стороны было пусто. Поднес ближе к пламени свечи. Буквы будто мерцали, переливаясь темно-золотым. И вдруг он почувствовал. Тонкую, едва уловимую магию, которая шла от папируса. Она будто пульсировала в такт его собственной, отдавалась в кончиках пальцев, поднималась по руке к плечу, к груди. По спине пробежал холодок, несмотря на духоту. Джин уже хотел забрать эту бумагу к себе в комнату, чтобы скрыть от всех, пока сам с ней не разберется, но в пустом коридоре послышались спешные шаги. Вошедший страж оповещает, что к принцу пришел гость и Илай удивленно взводит брови. Не иначе, как сама судьба сегодня привела его к этой двери? Но гостей он таки не ждал...

— Наберите в кувшин воды и подайте еду. Если это путник, вероятно он изможден дорогой. — Не лучшая идея кого-то сейчас принимать. Особенно, без ведома султана. Но, дождавшись когда стражник покинет комнату, Илай принимается быстро переносить весь хлам со стола в еще не заваленный угол. С этим он разберется потом. В нем внезапно загорается огонек надежды. Возможно гость сможет развеять его тоску и скрасить поглотившее его одиночество. Не важно, как именно. Ему просто необходим кто-то, с кем он может поговорить хоть о чем-нибудь. Желательно, чтобы при этом он не видел напротив себя напуганных глаз, которыми обычно таращились на него слуги. Впрочем, он зря волновался. Илай даже не заметил, как незнакомец переступил порог кабинета. Тот вошел настолько бесшумно, что только сухой кашель заставил его обратить внимание на гостя и тут же опасливо прищуриться.

Да, перед ним был, определенно, путник. Разглядеть лицо высокой фигуры не представлялось никакой возможности, ибо голова незнакомца была склонена, а из-под пыльных одежд виднелись только золотистые локоны волос. Но, отнюдь, не внешний вид гостя заставил Илая насторожиться. В отличие от настоящего принца, его совершенно не волновало во что был облачен человек и какой статус он носил. Его насторожило другое. Магическая аура исходившая от возможно не человека была ничуть не слабее, чем от папируса, который джинн держал в своей руке мгновение назад. Сущность, или предмет, который путник теперь прячет от него за своей спиной. Чужие слова четко врезаются в сознание, но не их смысл цепляет Илая. Было в этом голосе что-то знакомое. До теплого, тянущего ощущения где-то в груди. Но сгорбившаяся фигура никак не вязалась с ним в полноценную картину и джинн не может подавить в себе желание подойти к незнакомцу ближе. По-хорошему, он напротив должен был отступить. В помещении не осталось даже стражи, которая могла бы защитить в случае чего глупого принца. Но глупому принцу не страшно. Потому что теперь он способен защитить себя сам.

— К чему такая спешка? — Подступив ближе, Илай не тянется за спрятанным предметом. Он его не интересует. Движения джинна легкие и текучие. Практически нечеловечески невесомые, но это не будет заметно обычному человеку. О чем говорит незнакомец? Зачем ему придворный маг и почему тогда он не пошел сразу по назначению, если принц был ему не нужен? Или, все дело было в книге? Зачем она понадобилась когда-то Селиму и с чем именно призывал покончить путник? Илай не ожидал, что может столкнуться с такой ситуаций. Но отступать как будто не только не было смысла, но и желания. Потому что чужая аура буквально манила изголодавшуюся сущность и заставляла все больше сокращать между ними расстояние, пока то не исчезло вовсе. — Придворный маг отбыл к семье еще вчера и его не будет еще пару дней. — Теперь он может видеть чужое лицо, но совершенно не узнает в них знакомых черт. Он успел запомнить каждого обитателя дворца с тех пор, как обрел собственное тело и получил возможность видеть хоть кого-то кроме своего хозяина. До этого, будучи бесплотным духом привязанным к артефакту, он перестал различать лица и видел перед собой только владельца. Теперь же все было по-другому. Теперь, когда их разделяют считанные сантиметры, Илай может видеть чужие глаза, словно пара живых изумрудов, желающие всмотреться куда-то за грань его человеческого тела и увидеть за ними нечто большее. Существо чувствует? Оно знает? Оно видит его насквозь? Чем это может обернуться для него в этот раз? Ведь в случае со сфинксом, проблем удалось избежать. И что же теперь? - Что ты принес мне, путник, и почему так торопился, что даже не захотел с дороги принять ванну и отужинать? Общие купальни уже вряд ли затопят ради тебя одного, но я могу предложить свою. Вода и еда прилагаются. — Илай растягивает губы в улыбке и едва ли не прижимается своей щекой к щеке гостя, чтобы тихо прошептать ему на ухо: — Поговорим там, где будет меньше нежелательных ушей. — И словно в доказательство словам, порог комнаты переступает один из слуг. В его руках поднос на котором стоит два кувшина и два кубка. Джина нисколько не смущает то положение, в котором их застали, но все-таки, мгновение погодя, он отступает, чтобы направиться к слуге и наполнить кубки из разных кувшинов. В одном из них вода, а второй несет в себе запах терпкого виноградного вина. Илай предлагает гостю оба, чтобы тот сам выбрал, чего он хочет больше. И, конечно же ждет ответа. От этого ответа зависит очень важная деталь — умрет путник сегодня, или нет?

Это молчание было тяжелее любого крика. Оно повисло между ними, плотное, как нагретый воздух. Как песок, который забивается в легкие перед смертью. Илай чувствовал его кожей. Каждую секунду этой тишины, каждое нервное подрагивание мышц на лице незнакомца, каждую каплю пота, стекающую по его виску. Джинн стоял неподвижно, держа в руках оба кубка, и ждал. Внутри него бушевало то, что ему пришлось научиться называть чувствами. Это было похоже на жар. На древний, глубинный жар, который он помнил еще с тех времен, когда был свободен. Когда не был привязан к чертовому артефакту, когда его "тело" было буквально всем и ничем одновременно, сотканное из пламени и ветра. Тогда он не знал, что такое ждать. Тогда он не знал, что такое надеяться. Тогда он был силой, а сила не умеет ждать. Теперь он ждал. И это разъедало его изнутри. Он смотрел на путника неотрывно. На этого истощенного, обожженного палящим солнцем, хрипящего от жажды человека, который вероятно изрыл носом всю пустыню, чтобы доставить ему то, что ему совсем не принадлежало. Если бы незнакомец знал об этом, скорее всего, не пришел бы сюда? Он мог бы продать книгу на любом рынке в Каире, мог бы выменять ее на золото, на воду, на жизнь. Но не продал. Принес. Ценный артефакт, раз почувствовав неладное, решает скрыть его за своей спиной? Илай мог бы забрать его силой. Он мог бы воспользоваться своей магией и сделать так, что стражники тот час приняли бы его за чужака и разорвали бы ему глотку клинками в ту же минуту. Он мог бы... Нет, не мог. Впервые за долгое время он позволил себе смотреть на кого-то не как на добычу, не как на пешку, не как на забавное животное пляшущее под его дудку. Он смотрел на него как на равного. Как на существо потустороннее, которому обычный человек совсем не ровня. Как на того, кто прошел сквозь огонь, жажду и песчаные бури, чтобы стоять здесь, перед ним, с уже пустым кубком из-под воды. И внутри джинна что-то дрогнуло. Он в первый раз чувствовал это. Щемящее, горячее, неуклюжее чувство, похожее на уважение. Или на тоску. Или на что-то, что он хотел почувствовать в человеческом теле, но у него никак не получалось, потому что он банально не знал, что именно может вызвать такие эмоции. Этот странный человек все еще стоял здесь и джинн чувствовал его усталое напряжение. Каждую напряженную мышцу, каждый сдавленный вздох, полный жажды и непонимания. Илай слышал, как бьется его сердце. Быстро, неровно, как у загнанного зверя. Он чувствовал запах его пота, смешанного с песком, запах крови, запекшейся под ногтями, запах недоверия, который тот так старательно пытался скрыть за маской учтивости и благодарности.

И это тронуло Илая. Тронуло как ничто не трогало его последние годы с тех пор, как он "проснулся" в этом теле и понял, что настоящий принц сгорел дотла, оставив ему лишь обугленные кости и тюрбан, который жег лоб. Именно поэтому он мягко улыбается и отпивает из оставшегося в его руке кубка с вином. В отличие от путника, он не был измучен жаждой и мог себе позволить выпить напиток от которого собеседник отказался. Это полностью удовлетворяло джинна, ибо тот не отказался от его предложения перейти в более надежное помещение. Застывший с подносом слуга бросает на принца вопрошающий взгляд, когда тот к нему обращается по имени. Еще одна странность. Обычно никто не помнит их имен, но джинн знал каждое из них. Каждое из сотен, что ухаживали за дворцом, садом и знатью. Илай дает распоряжение набрать его ванну и отданное ранее распоряжение о пище перенести в его покои. Тот рассеянно кивает и понимает, что теперь ему позволено удалиться. Джин знает, что несмотря на то, что оба кувшина сейчас были унесены, они вернутся снова полными, но уже туда, где он вскоре останется с этим человеком наедине. Туда, куда они теперь оба идут, наконец-то покинув пыльный кабинет. Всетаки нужно было попросить, чтобы там кто-то прибрался, но не выкинул ни одной бумаги. Этим он займется сам.

Каирская ночь вползала в распахнутое окно легким мраком. Где-то далеко, за стенами дворца, слышался приглушенный гул города. Последние отголоски посещенного им сегодня базара, крики торговцев, сворачивающих шатры. Луна сменила палящее солнце и теперь висела низко на абсолютно чистом, залитом звездами небе. Поднялся легкий ветер, но в комнате все так же было душно. Илай невольно думает о том, что свечи сегодня и вовсе были не нужны, таким ярким был лунный свет из раскрытых окон. Еще немного времени и стихнут даже улицы, оставив за собой только переговоры стражей в саду, потрескивание свечей и шелест внутреннего фонтана на балконе. В пристроенной небольшой комнате все еще копались слуги, исполняя приказ о набранной купальне. Они не услышат их оттуда, даже если захотят прислушаться. Что мало вероятно. Все уже давно потеряли интерес к тому, кого наследник водит в свои покои на ночь глядя. И, видимо, его гость это тоже понимает, потому что насущный разговор не заставляет себя ждать.

И... И вот она — непреложная истина. Причина, по которой этому человеку понадобился именно принц, а не кто-либо другой. Причина, по которой путник так бережно оберегал предмет в своих руках. Причина, по которой у Илая перехватывает дыхание, ибо в памяти его теперь складывается цельная, состоятельная картина происходящего. Та самая причина, которая состояла, отнюдь, не в ценности древнего манускрипта. Он поднял пораженный взгляд на собеседника и мир вокруг перестал существовать. Остался только он. Только лис. Только это лицо, иссушенное ветрами, обожженное солнцем. С глазами, которые смотрели на него теперь так, словно точно видели маску, не тело, не чужую сущность, а то, что пряталось внутри. Джин стоял неподвижно, и внутри него разворачивалось что-то огромное, странное, еще не понятое им. Это поднималось из самой глубины его бессмертной души. Из той части, которая помнила свободу, помнила ветер, помнила времена, когда он не знал, что такое одиночество. Это росло, заполняя каждую трещину, каждую пустоту, каждую рану, что оставили в нем годы заточения в магмческом артефакте.

Он узнал его.

Узнал не по лицу. Ибо до обретения своего человеческого тела, джинн не знал ни одного лица, кроме хозяйского. Не по голосу. Голоса можно подделать, можно изменить, можно потерять в пустыне вместе с рассудком. Не по запаху, не по одежде. Он узнал его по той самой тишине, что всегда жила между ними. По той искре, что когда-то, много лет назад, зажглась в темной глубине душ, будучи заключенными одного и того же дурного мальчишки, вынужденными исполнять его приказы. Узнал по правде, что только что рассказал ему его ночной гость. Тот, кого принц отправил в пустыню за артефактом. Тот, кого принц бросил на съедение пескам ради забавы, не веря, что тот вернется живым. Он вернулся. Он стоял здесь, в этой комнате, с манускриптом в руках, с песком в волосах, с жаждой в горле и с той же самой искрой в глазах, которую Илай так часто представлял в своих мыслях и так желал увидеть взаправду, но уже потерял надежду. Он вернулся... Мысль ударила в грудь с такой силой, что Илай на мгновение забыл, как дышать. Это не имело смысла. Это было невозможно. Пустыня пожирает все. Тело, память, надежду. Никто не выживает в ней пять лет без воды, без карты, без каравана. Никто. Даже самый искусный следопыт, даже самый безумный искатель древних артефактов. Но он выжил. Он стоял перед ним. И внутри джинна что-то надломилось. Он не понял, когда сделал шаг. Не понял, когда его рука поднялась сама по себе, отдельно от сознания, отдельно от разума. Он только почувствовал, как его пальцы коснулись щеки лиса. Осторожно, почти невесомо, словно боясь навредить иссохшей израненной коже. — Ты... — Тихий выдох. Его голос звучал странно. Хрипло, надломленно, будто он забыл, как обычно говорят люди. — Это ты. — Он провел большим пальцем по скуле лиса, очерчивая линию, которую не знал, но помнил настолько четко, будто видел ее вчера. В его груди разгоралось что-то горячее и незнакомое. Не огонь, не ярость, не голод. Что-то, чему у него не было названия. Когда принц отправил лиса в пустыню, Илай не думал о нем. В том смысле, в каком джинны вообще думают о смертных. Как о чем-то временном, незначительном, проходящем. Илай видел, как рождались и умирали империи, как целые народы исчезали с лица земли, оставляя после себя только пыль. Что значил для него один человек? Один пленник, запертый вместе с ним в этом дворце? Ничего. Лис должен был значить для него ничего. Но когда за ним закрылась дверь, когда принц отправил его в пустыню за артефактом, которого не существовало, или который существовал только в той мере, в которой принцу нужна была причина просто позабавиться, Илай почувствовал что-то странное. Пустоту. И возможно именно эта пустота заставила его принять решение избавить мир от этого человека. — Значит так выглядит твое лицо, мой старый друг. — Друг. Кажется, именно так люди называли тех, с кем чувствовали тонкую душевную связь? О ком грустили, по кому скучали, встречи с кем ждали. И в этом мгновении ему кажется, что нет смысла отпираться. Нет смысла придумывать красивые истории о том, что годы меняют людей и самому принцу пришло время повзрослеть и что-то исправить. В это мог поверить кто угодно. Пусть и с опаской и подозрением, но поверить. Но не это существо. Они оба уже давно потеряли веру в людей и их осознанные правильные выборы. В тот момент, когда оба оказались закованы в магические цепи. — Я — тот, кто молча наблюдал за тем, как тебя посылают на верную смерть и тот, кто в последствии жалел об этом почти две тысячи ночей. Тот, кто так и не смог простить. И я тот, кто сделал этот мир чище сразу же, как только представилась возможность. — Илай не знал, как именно отреагирует на его слова гость, но на всякий случай отступил на пол шага. Теперь, когда он знает, что перед ним за существо и на что оно может быть способно, уверенности в собственной безопасности поубавилось. У лиса был с принцем договор. Договор, который джинн вполне способен исполнить. Ему стоило лишь приказать придворному магу разорвать цепи на чужой шее, но пока он не имел такой возможности. - Гордыня, алчность, зависть — вот в сердцах три жгучих искры, что во век не дремлют. Он захотел мою силу и я дал ее ему. Его вина, что его воля оказалась слабее моей. — Илай вздергивает подбородок. В его словах его уверенность. В его словах его правда. Лис волен осудить его, потому что возможно в его собственных словах гордыни было ничуть не меньше. В его поступках алчности, может быть даже чуть больше. Но он считает, что справедлив. И он не собирается оправдываться. Куда больше этого его волновал другой вопрос. Как именно его гость смог выжить в пустыне? И он бы спросил, но дверь в комнату отворилась и несколько слуг стали вносить подносы с едой. Все свеже приготовленное опускалось на пустой стол прямо возле них, а джинн все никак не мог оторвать взгляда от собеседника. Даже когда слуги осведомились о том, не желает ли он еще чего-нибудь, Илай только молча махнул рукой и дождался когда комната снова опустеет. Потому что буквально следом же ее покинули и те, кто занимался купальней. — Проходи и раздевайся. Нужно смыть с тебя все это.

Ночь была душной. Илай чувствовал ее всем телом. Он смотрел, как лис раздевается. Смотрел не жадно, не с привычной человеческой похотью, которой в этих покоях было слишком много до него. Он смотрел осторожно, почти виновато, будто любой лишний взгляд мог причинить боль. Пыль поднималась с тканей песочным облаком и Илаю казалось, что вместе с ней осыпаются его прожитые в одиночестве годы. Льняная накидка, пожелтевший кафтан, пояс, пропитанные потом и песком. Все это падало на цветастую плитку, а под ними оставался не герой из сказки и не хитрый зверь, что однажды осмелился говорить с плененным джинном как с равным. Оставался усталый, исхудавший человек. Или не совсем человек. Но живой. Живой и потому бесконечно хрупкий сейчас. В груди Илая что-то сжалось, когда он увидел острые линии плеч, напряжение рук, высохшую кожу. Эту худобу, которую не мог скрыть ни прежний голос лиса, ни его насмешливая улыбка. Он помнил его другим. Не беззаботным, нет. Лис никогда не был беззаботным понастоящему. Но более цельным. Более собранным. Тем, кто умел улыбаться так, будто мир еще можно обмануть, если достаточно изящно подобрать слова. Теперь же в нем было слишком много тишины. Илай узнал эту тишину. Она была похожа на ту, что веками жила в нем самом.

Когда лис вошел в воду, Илай непроизвольно задержал дыхание. Пар поднялся вокруг него, забираясь в спутанные пряди, скользя по ключицам и плечам. Вода, заранее согретая слугами пахла травами. Она медленно охватывала тело путника, и в первое мгновение тот напрягся так, будто эта спонтанная милость джинна могла оказаться ловушкой. Илаю стало больно от этого. Он знал этот страх перед добротой. Когда слишком долго ждешь удара, мягкая ладонь кажется еще более страшной, потому что ей невозможно сразу поверить. А затем лис выдохнул. Шумно, облегченно, почти блаженно. Илай опустил взгляд. Не из стыда перед его наготой. Нагота смертных никогда не смущала джинна так, как их уязвимость. Он отвел глаза потому, что этот выдох оказался слишком доверчивым. Слишком настоящим. После всех лет, после дворца, после принца, после пустыни, после невозможных приказов и невозможных возвращений, лис позволил себе расслабить плечи в его присутствии. В его. И почему-то это вызывало в джинне тревогу. Сейчас Илай стоял у края купальни. В шелках, которые уже начинали липнуть к коже от духоты. На нем все еще была роскошь сына султана. Тонкая ткань, золотая вышивка у ворота, браслеты, оставленные больше для вида, чем для удовольствия. Перстень с печатью, от которого хотелось избавиться, но просто был вынужден его носить. Но сейчас все это казалось ему особенно чужим. Перед ним в воде лежал тот, кто когда-то обещал ему свободу. Не из желания получить чудо, а просто потому, что не мог вынести своего и чужого плена. Илай не знал, как отвечать на такую верность. Джинн умел заключать сделки. Умел слышать чужие желания. Даже те, которые люди прятали от самих себя. Умел проклянать, дарить, искажать, терпеть, ждать. Но быть благодарными по-настоящему, без неизбежной уплаты долга... Этому его никто не учил.

Лис заговорил о принце и в Илае поднялось сразу несколько чувств. Первым — злость. Она никогда не исчезала. Только становилась тише, тяжелее. Она не пылала больше, как костер, она давно перегорела в пепел. Принц заслужил смерть. Да. Илай мог бы сказать это не дрогнув. Мог бы повторить тысячу раз. Мальчик, который вырос с золотой ложкой во рту, превратился в мужчину, уверенного, что мир обязан склоняться перед ним. Он называл желания игрой. Он дергал за невидимые цепи, проверяя, до какого предела можно довести плененное существо. Он мечтал громко, низко, жадно, без стыда. Он не видел в Илае ни разума, ни боли, ни мудрости. Только возможность. Но вторым чувством была не победа, не чувство собственного превосходства. И не облегчение. Пустота. Потому что месть, даже справедливая, не возвращала украденные годы. Не снимала следы унижения приказов с души. Не делала одиночество короче. Она только ставила точку в книге, которую Илай не хотел читать с самого начала. И третьим чувством стала горечь от того, что лис понял. Понял слишком хорошо. Игры с джиннами не заканчиваются хорошо... Илай медленно поднял на него глаза. В уголках губ лиса была усмешка, будто он и правда вспомнил все сказки, в которых люди получали наказание за гордыню. Но джинн видел, что за этим вопросом скрывалось больше. Лис не обвинял. Он смотрел на него так, будто наконец увидел не чудовище из сказки, не тень при принце, а существо, которому тоже было больно. И именно это едва не сломало Илая.
Он мог бы выдержать ненависть. Она была бы проще. Он мог бы выдержать страх. К нему он привык. Мог бы выдержать презрение, осторожность, даже любопытство. Но понимание — нет. Понимание касалось тех мест, которые он веками прятал даже от самого себя. — Нет. — Илай говорит негромко, чтобы это не било по чуткому слуху в это мгновение. — Не потому, что мы джинны, но потому, что люди редко надевают на нас цепи из доброты, или жажды знаний. Еще реже — отпускают, получив желаемое. — Он сделал шаг ближе к ванне, но остановился на небольшом расстоянии, не желая нарушать пространство, которое лис наконец позволил себе занять без напряжения. Так, чтобы в воде не было видно собственного отражения. Илай ненавидел это лицо в такие мгновения. Ненавидел за то, что лису приходилось смотреть сквозь него, выискивая настоящего собеседника. — В сказках все проще. Там джинн наказывает алчного, гордеца, глупца. Там смертный получает ровно то, чего заслуживает. Там у всякой жестокости есть нравоучение, а у всякого наказания красивый конец. Людям нравятся такие истории. Они позволяют думать, будто мир справедлив, если правильно рассказать его детям на ночь. — Теперь усмехается он сам. Но едва ли в этой усмешке можно услышать что-то радостное. — Но я не был судьей, не был тем, кто прописал красивый конец. Я был пленником, которому дали нож и назвали это чудом. — Его тон вышел чуть жестче, чем он планировал. И это немного его смущает, в моменте отражаясь на лице напряженной задумчивостью. Он все еще не до конца понимает, как этим всем управлять. Скорее всего, это замешательство не уйдет от внимательных глаз лиса, но не то, чтобы джинн этого стеснялся. Илай поджимает губы, переводя взгляд на проход в комнату. Они не закрыли двери. Но зато он вспомнил о принесенной еде и воде. Поэтому делает короткий жест рукой, чтобы лис подождал. Он обязательно продолжит, когда вернется. Отсутствовать долго он не собирался. Выйдя в основную комнату, он взял свободный поднос и поставил на него два кувшина с кубками, тарелку с финиками, гранат и чашку с медом. Ужинать полноценно его гость будет, когда выберется из купальни. А пока хватит и этого.

Вернувшись, джинн ставит поднос на край купальни и, таки разуваясь, подтягивает одежды, чтобы присесть рядом и опустить ноги в теплую воду. Но говорить начинает не сразу. Себе в кубок он наливает вино. Собеседнику же предоставляет возможность снова выбрать самому. - Последнее желание было сформулировано Идеально. Он хотел быть вечным. Хотел, чтобы никто не смог отнять у него власть, лицо, имя, право на наследство. Хотел, чтобы его кровь продолжала править. Он говорил быстро и мне казалось, что он в первый раз в жизни боялся. — Илай замолчал. Ему не нравилось вспоминать этот страх. Не потому, что он жалел принца. Нет. Жалость была слишком дорогим чувством, чтобы тратить ее на того, от кого годами приходилось терпеть унижения. — В тот момент, когда он понял, что желание обернулось против него, в его глазах мелькнуло что-то детское. Изумление существа, которое всю жизнь било других и вдруг обнаружило, что боль существует на самом деле. Он понял, что пожелал невозможного. А невозможное всегда требует платы. Его тело осталось. Его имя осталось. Его место осталось. А он — нет. — Он опустил взгляд на собственные руки. На руки принца. И тихо посмеялся. — Я не думал, что так получится. Я не просил это тело. Но когда цепь разорвалась, я оказался в нем. Не человек. Не дух. Что-то среднее между живым и не живым. — Илай перевел взгляд на лиса. В темной воде тот казался одновременно измученным и почти умиротворенным. Пар смягчал черты его лица. Влажная прядь коснулась воды, и Илай ощутил почти болезненное желание подойти убрать ее, предложить кубок с водой, лекаря, сон, безопасность. Все сразу, лишь бы стереть эту усталость. Но он не двинулся. Даже доброта могла стать клеткой, если навязать ее слишком крепко. - Почему я остался? Я сам задаю себе этот вопрос. — Джинн коротко пожимает плечами и прикладывается к своему кубку. Вино приятно горчит на языке. Но становится еще лучше, когда он вытаскивает одну деревянную ложку из чашки с медом и отправляет ее себе в рот. Сладкое вообще стало его небольшой слабостью. Если бы человеческое тело позволяло питаться только им, джинн, пожалуй, так и делал бы. — Сначала меня держал страх. — Это признание далось ему трудно. Он не любил говорить о страхе. Страх казался последним унижением, последней цепью, которую палач оставляет внутри, даже когда внешние оковы уже разбиты. — Я не знал, что осталось от моей свободы. Не знал, смогу ли уйти дальше ворот. Не знал, не окажется ли весь мир новой формой той же серьги. Первые дни я ходил по дворцу и ждал, что чей-то голос снова прикажет мне остановиться. Что магические оковы снова сомкнутся в разуме. Что желание, произнесенное мертвым ртом, все еще где-то догонит меня. — Он как-то горько улыбнулся. Дурная правда, но перед этим существом он был открыт. — Потом меня держала вина. За тебя тоже. Я слышал твой голос той ночью. Когда он послал тебя выполнить невозможное. Я чувствовал, как ты уходишь. Я знал, что приказ был жестоким, и ничего не сделал. Да, у меня не было власти. Да, всякое сопротивление обращалось против меня же. Я могу назвать сотню оправданий, и все они будут правдой. Но ни одно не отменяет того, что ты ушел один. — Ему хотелось сказать больше. Что он хотел уйти за ним. Что ненавидел себя за бессилие. Что память о лисе стала одной из немногих вещей, которые не позволили ему превратиться в чистую ненависть. Но Илай не хотел превращать свои слова в просьбу о прощении. Лис не обязан был утешать его. — Когда ты сказал мне тогда, что мы обретем свободу вместе, я не поверил. Не потому, что считал тебя лжецом, но потому что надежда казалась мне жестокой. Ты не видел моего лица. Не знал моего имени. Не мог получить от меня ничего. И все равно выбрал быть на моей стороне. Такое трудно забыть даже джинну. — Илай мягко улыбнулся, расслабленно склоняя голову к плечу, чтобы посмотреть на своего собеседника в этот момент. Воздух в купальне стал еще гуще от пара, но Илай не стал открывать окно шире. Ночная духота Каира, как ни странно, сейчас казалась уместной. Она скрывала их от остального дворца, делала этот разговор похожим на исповедь. — За годы твоего отсутствия дворец изменился меньше, чем должен был, и больше, чем кажется, — сказал он наконец, отвечая на другой вопрос лиса. — Стены все те же. Но люди стали осторожнее. Принц становился хуже. Чем больше желаний исполнялось, тем меньше он видел границы. Он начал бояться не врагов, а скуки. А человек, которому скучно при власти, опаснее голодного шакала. Он требовал чудес не потому, что нуждался в них, а потому, что хотел убедиться, что мир все еще ему подчиняется. Он заставлял сад цвести не в сезон. Приказывал доставать вещи, которым не место в человеческих руках. — Джинн тяжело выдыхает. Вина в его кубке становилось все меньше. — Кто-то думал, что он поцелован богами. Кто-то, что проклят. Султан предпочитал молчать, пока дворец оставался богатым, а народ достаточно сытым, чтобы не кричать у ворот. Но слухи росли. Говорили, что в покоях принца живет ифрит. Что тот пьет кровь и продает души. — Илай закатывает глаза так, словно грозится в моменте увидеть свой собственный затылок. Эти слухи и правда забавляли его. Люди бывают так глупы, когда чего-то боятся. Он бы посмеялся и сейчас, если бы правда не резала больнее ножа. — Но никто не говорил, что там пленник. — И все же, это прозвучало почти спокойно. Только в случае Илая, как оказалось, спокойствие было хуже эмоционального всплеска. — Теперь все думают, что принц изменился после новости о новом наследнике. Так им удобнее. Дележка власти объясняет многое: молчание, осторожность, отказ от прежних забав, новые приказы. Они замечают, что я чаще слушаю. Что я перестал приказывать бить людей за мелочи. Потому что... Просто не могу? — Потому что он отличается. Потому что в отличие от принца он привык чувствовать боль. — Но я могу разрушить здесь все в одно мгновение. Достаточно не дать младенцу родиться, или раскрыть султану, что наследник не наследник дворца, а наследник конюшен. Старый дурак настолько охвачен похотью, что не замечает очевидных вещей. — Джинн скептически хмыкает и снова опускает взгляд на лиса. Ему больше не хотелось говорить о дворце, наследии и уж тем более о своих планах. Сомнительно, что его спутник одобрит задуманное. Хотя, кто знает. Может быть, он тоже желает смерти всему этому роду.

— Говоришь: тысячи и одной ночи? — Впервые в его голосе скользнуло что-то мягкое, почти теплое. — Возможно. Но ни ты, ни я больше не прикованы к прицу. Вопрос только в том, сколько ночей ты захочешь со мной провести. А говорить с тобой я вряд ли устану. — И всетаки второй кубок тоже наполняется вином. Если у лиса возникнет другое желание, никто не запрещает ему попить прямо из кувшина. Соблюдать приличия перед высшей знатью от него тут никто не требовал. Вот чего Илаю хотелось с самого утра. Просто. Почувствовать. Себя. Обычным. Человеком. — Манускрипт который ты принес. Ты же понимаешь, что ему не место в человеческих руках? Его нужно спрятать, или отдать в надежные руки. — И конечно же он умалчивает о том, что этому самому фолианту совершенно было не место в руках такого человека как бывший принц. Бывший принц вообще был последним, кому следовало отдавать такие вещи. Даже во имя собственной свободы. Сам джинн никогда бы не променял такую книгу на свободу, потому что он в полной мере осознавал масштабы катастрофы, которая могла бы произойти. — Как тебе вообще удалось найти его и выжить в пустыне? Сколько раз ты умер и воскрес за эти годы? — Эта почти шутка прозвучала непривычно. Илаю самому стало странно от нее. Он давно не говорил так легко, без расчета, без защиты. С лисом это получилось почти само собой, будто старый немой диалог, который они вели через ауру, тишину и присутствие, наконец получил право стать голосом. И это право пугало. Потому что голос можно потерять.

Илай медленно повернул кубок в пальцах. Вино — темное, почти черное в полумраке купальни, почти плеснулось за край позолота, поймав блик от горящих свечей. Джинн нашел в этом действии что-то невыносимо красивое и притягивающее взгляд. От того и не торопился отвечать. Сперва позволил своему разуму впитать сказанные слова, прочувствовать их, понять, как они отзываются у него внутри. Он словно только начавший все в полной мере осознавать ребенок. Когда вроде бы понимаешь, о чем с тобой говорят, но ответить что-то вызывает затруднение, потому что ты банально не умеешь связывать мысли и не до конца осознаешь, что именно будет правильней. Его босые ступни едва касались нагретой поверхности воды, и от этого прикосновения по телу разливалось странное, уже испытываемое им ранее тепло. Не магическое, не колдовское, а простое, телесное, человеческое. Имел ли он право... Имел ли право случайно, мимолетно и скорее по привычке прислушаться к чужому желанию? Даже если это желание больше походило на сожаление? Интересно, если бы Илай предложил сам, лис принял бы такой дар? Не было в этом "желании" той самой силы, которой обычно руководствуются жаждущие. Требующие. Это было что-то легкое, на уровне: "Если бы оно было, было бы не плохо, но и без отсутствия такого дара, я не сильно страдаю". И это было невероятно интересно. Джинн привык чувствовать пламенный жар от чужих желаний. Даже если последствия их были холодны. Полностью раскрывая разум, он слышал сотни таких и ни одного похожего на это. Необычно. Лис был необычным. Буквально во всем. От внешнего вида, общего образа, манеры речи и до, как оказалось, воистину странной души. Невероятно хотелось узнать больше. Раскрыть чужие желания шире. Но он не позволяет себе этого. Нарочно подносит кубок к губам, делает глоток. Медленный, почти ленивый. Чтобы перебить алкогольной горечью слишком сладкий привкус на языке. Джинн и правда старается отвлечься, перестроиться. Потерять чужой фон и обратиться к чему-то другому. Он опустил глаза туда, где его ступни почти полностью уходили под воду. Сейчас ему показалось, что те тонут в зыбком песке. Потому что он чувствовал чужой взгляд на себе. Чувствовал, как лис всматривается в него, пытаясь угадать о чем он думает. Илай усмехнулся про себя. Даже не губами, а где-то у себя внутри. Ему бы точно не понравились его мысли. Не сейчас. И все же... — Ты хочешь знать, о чем я думаю, когда смотрю на тебя. — Не вопрос. Утверждение. Он мысленно раскаивается за то, что случайно это уловил, но извиняться не будет, хоть так, наверное, и было бы правильней. — Я думал о том, что ты — единственный, кто смотрит на меня и видит меня, а не принца. И о том, что это пугает меня больше, чем любое заточение. — Джинн медленно повернул голову в сторону собеседника. Их взгляды снова встретились и в этот раз Илай не отвел своего. Он позволит лису разглядывать его, думать о нем, разгадывать, искать. Пусть ищет. Пусть находит. Он устал прятаться. А прятаться ему было прописано судьбой. Будто сама вселенная предписывала ему быть вечным пленником. Пленником чужих желаний. Пленником чужого тела. Илай, подумав об этом, чуть склонил голову к плечу. Движение, подсмотренное у людей, но ставшее почти родным, потому что когда-то ему понравилось его очарование. Он сделал еще глоток. Вино обожгло горло. Приятно, по человечески. Из всей людской пищи, которую он пробовал за эти месяцы, больше всего ему приглянулись сладости. Не мясо, не пряные похлебки, не хлеб, а именно они. Засахаренные фрукты, пропитанные медом орехи, свежая пахлава, что таяла на языке. И финики. Особенно финики. В Каире был один старый кондитер, который делал, как ему казалось, самые вкусные сладости. Илай успел вдоволь понаблюдать за ним. Помнил его руки, покрытые мукой. И то, как он, увидев перед собой принца, протянул ему теплую, только что скатанную в шарик сладость, и сказал: "Попробуйте, ваша светлость. Сладкое облегчает сердце". Джинн не слишком понял это выражение, но зато в полной мере осознал, что... Сердце. У него теперь было сердце. Оно билось. Иногда слишком громко. Как сейчас.

Лис погрузился под воду, наверняка, чтобы смыть песок с волос, и Илай проследил за этим движением рассеянным, почти завороженным взглядом. Капли воды на чужой коже, на ресницах, на плечах. Все это казалось ему сейчас чем-то невероятно хрупким. Настоящим. Он отвел взгляд лишь на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы внутри что-то сжалось. Лис не винил его. Не винил за то, что он не заступился тогда. Не винил за бездействие. Илай слышал это в его голосе, в том, как осторожно, чутко, были подобраны слова. Это заставило его легко улыбнуться. — Я рад, что ты не винишь меня, — проговорил он тихо, почти шепотом и опустил взгляд. — Возможно это со временем поможет мне унять и свою вину. Людские чувства... Они отличаются от тех, которые я испытывал ранее. Они спонтанны, непостоянны, а временами даже совершенно неконтролируемы. Иногда мне кажется, что справиться с ними куда гораздо сложнее, чем с магией. Я не знаю как с этим возможно прожить целую вечность. — Он замолчал. Провел пальцем по краю кубка. Медленно, по кругу. Снова и снова. Вода у его ног едва слышно плескалась о каменный бортик. Ему нравилось и не нравилось одновременно о чем говорил его собеседник. О свободе. О том, что путы сняты, но он видит перед собой пленника прошлого. Илай резко выдохнул. Ни то смешок, ни то выдох облегчения. Этот лис видел его насквозь. Видел то, что он сам старательно прятал даже от себя. — Ты прав. — Без горечи, без злости. Только странная усталость. — Я стал заложником. Я — свободный дух, который не может покинуть дворец. Но не потому, что меня держат. А потому, что я не знаю, куда идти. — После этих слов Илай снова помедлил собираясь с мыслями. Он и не думал, что длинные связные разговоры будут даваться ему настолько тяжело. Будучи бестелесным духом, он никогда не испытывал с этим проблем. Мысль, ничем не обремененная и от того полностью осознанная, текла в правильном русле и никуда не сворачивала. На ее пути не было подводных камней и резких поворотов в виде эмоциональной тряски. В его духе была тишина. — Я не привязан к людям. Ни к слугам, что кланяются мне, видя лицо принца, но не зная, кто за ним. Ни к страже, что провожает меня взглядами, полными презрения. Ни, уж тем более, к этой семье. — Илай резко отвел взгляд в сторону, туда, где за стенами купальни угадывались очертания теперь уже его покоев. - К семье принца я чувствую лишь раздражение. Я смотрю на султана и не понимаю. — Он продолжает медленно. Почти задумчиво, но в голосе его легко было заметить что-то нечеловеческое. Нет, не гнев, а скорее изумление существа, прожившего столетия, перед тем, что творят смертные. — Он отстраняется от собственного старшего сына. отворачивается будто от надоевшей вещи. И ждет ребенка, которого понесла неверная наложница. Мне дико наблюдать за этим. — Джинн опустил ноги глубже в воду, ощущая, как теплая вода поднимается к щиколоткам. Илай повернулся к лису, и в его темных глазах отразился свет свечи. Так же, как до этого тот отразился в темной глади вина. — Я — дух, видевший империи, что обращались в прах, и царей, что становились рабами. Я смотрю на этих людей и не понимаю. Почему они так легко готовы менять свои взгляды? Почему, стоит им увидеть золотое блюдо, они решают, что это — дар богов? — Он в моменте замолчал, но лишь на мгновение. Слова, долго копившиеся внутри, наконец-то могут быть высказаны тому, кто сможет понять. Должен понять. — Они называют милостью небес то, что губит их. Принимают зло, поднесенное с поклоном. Не задают вопросов. Не сомневаются. Им проще поверить, что боги послали им благословление, чем признать, что они сами выбрали легкий путь. Понимаешь? — Он посмотрел на лиса почти с мольбой. Мольбой о понимании. — Они не сражаются. Никто из них. Султан не сражается за старшего сына. Принц не сражался за себя. Он лишь требовал, приказывал, ждал, что все поднесут. А я... Я просто смотрю на все это и уже не пытаюсь что-то сделать. Потому что это никому не нужно.

Джинн отставил наконец опустевший кубок на край купальни. Резче, чем хотел. Его звон прокатился по сырому помещению громче слишком громко и Илай невольно подумал, что дверь в его покои может вот-вот отвориться, запуская любопытствующую сражу. Но этого не произошло. Наверное, он слишком преувеличивает слуховые возможности людей. Или сама стража не желает пересекать порог, ибо принимать путника в своих покоях, организовывать для него ванну и еду, оставаясь с ним наедине, выглядит как минимум компроментирующе и само под собой подразумевает запрет на пересечение границ в виде дверей. Странно, что он задумывается об этом только сейчас. Людские предрассудки. Сколько еще ему придется их познать? Впрочем, ему плевать на чьи-то домыслы и слухи. Разве возможно сделать репутацию принца хуже, чем он сам ее себе когда-то сделал? Не плевать ему было только на то, что видел в нем и что думал о нем собеседник. Поэтому он видит в себе желание оправдаться. - Я здесь не из-за них. Не из-за дворца. Не из-за слуг. Все это — пыль. Я остаюсь здесь из-за себя. Из-за того, что не знаю, куда идти. Из-за того, что привык быть привязанным. Сперва к принцу, потом к приказам, к этому лицу. — Джинн коснулся пальцами своей щеки, провел по скуле. Движение невольное, почти нервное. — А теперь к прошлому. К тебе. — Он шумно выдохнул. Этот выдох был похож на признание, которое он никогда не планировал произносить вслух. В купальне снова повисла тишина. И Илай невероятно рад, что разговор о манускрипте всплыл так своевременно.

Он понял, куда клонит лис еще до того, как тот закончил. Понял, и внутри что-то дрогнуло. Никто никогда не предлагал ему дар. Никто не говорил с ним как с тем, кто достоин не только приказов, но и подарков. — Ты хочешь отдать его мне и в этом нет никакой жестокости. Есть доверие. А доверие... Оно куда драгоценней любого древнего манускрипта. — Илай повернулся к лису всем телом. Посмотрел долгим, изучающим взглядом. В самые зрачки, будто действительно надеялся найти в них отголоски этого самого чувства. Было ли оно там на самом деле, или Джинн просто хотел, чтобы оно было так? О, боги, он так много знал о чужих желаниях, но ему было так сложно разобраться в своих собственных. И это была такая глупость, в которой он сейчас совершенно не желал копаться. Он устал думать. Устал размышлять. Ему просто хотелось слушать своего гостя, заперевшись в этой комнате от всего мира. И он позволяет себе это делать, окунаясь в рассказ о чужом путешествии. Илай слушал его не перебивая. Синай. Багдад. Дамаск. Александрия. Каждое название отзывалось в нем эхом воспоминаний покрытых легкой дымкой. Он знал эти места. Знал их другими, столетия назад. А теперь слушал, как по ним прошел этот человек. Один, гонимый чужим приказом, на грани гибели. Яд пустынной гадюки. Конный дозор крестоносцев. Пустыня без воды. Илай почувствовал, как что-то внутри него сжимается. Туго, болезненно. Не примитивные и простые в своем понимании страх и гнев. Что-то иное. То, чему он еще не придумал названия. То, о чем ему еще никто не имел возможности рассказать и объяснить. Поэтому, когда лис, утомленный, склонился ближе и опустил голову ему на колени, Илай замер. На мгновение. Лишь на одно короткое мгновение он не знал, что делать. А потом в моменте осознал собственное желание. Медленно, почти невесомо, опустил ладонь на влажные волосы лиса. Провел по ним. Осторожно, едва касаясь. Пальцы чуть дрожали и это было непривычно, но невозможно приятно. В купальне стало тихо. Где-то далеко, за толстыми стенами дворца угасал день. Здесь же, в этом маленьком мире из пара и полумрака, время будто остановилось. Илай сидел на краю купальни, опустив ноги в воду, и чувствовал тяжесть чужой головы на своих коленях. Тяжесть и одновременно невероятную легкость. Словно все, что было раньше, отступало куда-то далеко, теряло очертания, становилось неважным. Он думал о сладостях. О старом кондитере с местного базара. О том, как тот сказал: "Сладкое облегчает сердце". И о том, что, может быть, впервые за долгое время он чувствовал не магией, а чем-то куда более древним и простым. Что сердце его действительно становится легче. Он не знал, сколько ночей готов провести здесь лис. Не знал, сбудется ли мечта о европейском замке, о камине, о дожде, который идет несколько дней. Но здесь и сейчас, в этой купальне, в этом молчании, под тяжестью чужой головы на своих коленях, он впервые за долгое время не чувствовал себя пленником. И, пожалуй, это стоило больше, чем тысяча и одна ночь. — Я хотел бы сделать так, чтобы твоя усталость ушла. Чтобы твои раны зажили, а душа наконец-то освободилась от тяжких воспоминаний о сложном затянувшемся странствии. Ты дома. И можешь оставаться здесь столько ночей, сколько эта душа захочет. Я буду рядом сколько понадобится и больше не позволю никому тебе приказывать. Ты больше не пленник. Ты — гость. — Слишком ценный, чтобы с кем-то им делиться.

Илай не привык к тому, чтобы кто-то слушал его так. Не просто ждал, когда он закончит говорить, чтобы вставить свои слова, но вслушивался. В саму суть его слов, в паузы между ними. В то, как он неловно запинается и молчит, когда не может справиться с эмоциями и теряется. Это было непривычно. Он смотрел, как лис тихо смеется. Но этот смех был совсем не обидный. Мягкий. Так смеются не над кем-то, а над забавной неожиданностью. Над тем, как глупо и невпопад звучат чужие слова, но каким-то таки чудом попадают прямо в цель. Джинн научился этому слушая людей. Смотря за их повадками и привычками, стараясь выработать собственные. Индивидуальные. Но со временем понял, что исключительной индивидуальности просто не существует. Бывают особенности, отличия, но, в конце концов, находящийся в обществе человек, рано, или поздно, начинает подстраиваться под тех, кто находится рядом с ним. Мало отличаясь в этом от животных. Сам он очень старался не примкнуть к "стаду", но понял, что контролировать выработанные привычки слишком сложно, а не подхватывать чужие повадки еще сложнее. Особенно те, которые уж слишком тебе приглянулись. Вот и сейчас Илай наклонил голову чуть вбок, изучая своего собеседника. Внимательно его слушая. Казалось, что в таком положении чужие слова и правда как будто бы воспринимались легче. Так делал местный писец, когда слушал речи султана. Старик казался Джинну забавным. Была в нем какая-то капля безумства, но единственное чего он по итогу желал, это в конце дня снова попасть домой к любимой жене, детям и внукам. В отличие от султанского дворца, среди обычных горожан понятие семьи воспринималось совсем по-другому. Это Илай тоже успел узнать. Буквально вся прислуга тут трудилась ради семьи. От чего-то от этих мыслей джинну стало грустно. Так, будто отголосок души принца все еще сидел где-то у него внутри. Но... Обеспокоился бы он настолько же происходящим? Если да, то речь бы, скорее всего, снова пошла о дележке власти, а не о предательстве отца. Он был не из тех, кто любил делиться. Их уж тем более, не стал бы отдавать свое.

Тем временем лис говорил о чувствах как о монете с двумя сторонами и Илай, слушая его, машинально провел пальцами по краю купальни. Туда-обратно, снова задумываясь. Он не знал, что ответить на это сразу. Не знал, имеет ли право соглашаться. Не знал, что по этому поводу думает лис о нем самом. Но что-то ему подсказывало, что сейчас на него смотрят без осуждения. Сейчас его не оценивают, не вешают на него свои ожидания. И от этого было непривычно хорошо. И все же, не переставать чувствовать — это просьба, не высказанная прямо, прозвучала для него громче, чем если бы лис прокричал ее в самое ухо. Илай поймал взгляд собеседника и удержал его на нем как безмолвное обещание. "Я услышал". "Я понял". "Я постараюсь". Но не обещает. Он не может обещать того, чего до конца даже не понимает. Нет ничего хуже в этом мире преданных обещаний. И последнее чего джинну бы хотелось — это предавать его. И наверное его гость был прав. Люди и правда в какой-то мере сами хотят быть обманутыми. Он знал это. Знал слишком хорошо. Он сам был частью этих иллюзий. Той самой силой, которой жаждал принц, тем самым исполнением желаний, за которым не нужно было смотреть на обломки собственной жизни, которыми теперь покрыта его история существования. Не осталось ничего, кроме них и его имя теперь вряд ли когда-то войдет в историю, ведь он не совершил абсолютно ничего. — Короткая жизнь... — Произнес он тихо, почти шепотом, но достаточно четно, чтобы его собеседник воспринял его слова. — Ты прав. Наверное им проще верить в сказку, потому что правда требует времени. А у них его нет. — Он на мгновение замолчал, но все-таки решил завершить свою мысль. - У меня — есть. И я до сих пор не знаю, проклятие это или дар. — И он не ждал ответа. Он просто сказал это, снова лишь поделившись своими переживаниями. — Потому что то, что было до того, как я обрел физическую оболочку, нельзя назвать жизнью. Это была высшая форма существования. Тихая, блуждающая, ничем не скованная, не обремененная. Теперь, несмотря на то, что я вечен, тело из плоти и крови и магический сосуд подарили мне смертность. А смерть и жизнь всегда существуют во вселенной как самые страстные любовники и не желают расцеплять рук. Кто знает, может быть, они уже успели прописать мне срок до завтра. Разве эти мысли теперь не должны вынуждать меня поступать так же? — Страх смерти... Что это вообще? Спешка. Боязнь не успеть. Но даже если ты чего-то не успел, разве это достаточная причина для того, чтобы напропалую совершать ошибки? Илаю это было непонятно. И это, наверное, очередная пища к размышлению. Боялся ли он уже будучи человеком чего-то подобного? Никак не мог вспомнить. Может быть, это все потому, что он просто напросто был один? И спешить ему было просто некуда и не ради кого даже не по причине боязни вот-вот умереть?

Эти мысли затянули его настолько глубоко, что он даже не заметил, как под мягкими движениями его руки лис на какое-то мгновение умолк. Тишина была легкой и практически неосязаемой до тех пор, пока его друг снова не прервал это тягучее молчание. Он заговорил о том, что чувствует на данный момент сам. Умиротворение. Илай замер. Его рука, до этого спокойно гладившая чужие волосы, чуть дрогнула. Он не ожидал этих слов. Не ожидал, что может быть для кого-то... родным? Тем, рядом с кем испытывают не страх, не желание, не корысть, а умиротворение. Он ничего не сказал. Не смог. Не нашелся. Вместо этого джинн просто посмотрел на лиса. Долго, внимательно, с той же искренностью, с какой тот смотрел на него мгновением раньше. Он жалел. Жалел о том, что пока еще не научился быть настолько же открыто искренним, как его друг. Тот говорил такие откровенные вещи настолько легко, что создавалось впечатление, будто он может сказать это вообще кому угодно. От этого становилось даже как-то... Завидно? Если такие существа, как он, вообще были способны на зависть. Разве он сам никогда не завидовал принцу? Нет. Такого просто быть не может. Он стоит на уровень выше других существ и людские страсти ему неведомы, ведь так? Так же?

Неведомы...

Тогда откуда это легкое разочарование, когда лис все-таки решает покинуть его колени? Он поднялся из воды первым. Илай наблюдал за этим молча, не отводя взгляда. Не потому, что хотел разглядывать, а потому, что не мог оторваться. Было в этом движении что-то, что заставило его задержать дыхание на мгновение. В том, как мокрое тело поднимается из купальни, как вода стекает по коже, как босые ступни оставляют на камне мокрые следы. Он просто смотрел как его гость прошел к скамейке, взял полотенце, а затем бросил на него благодарный взгляд. Джинн поймал этот взгляд и ответил легким кивком. Снова. Кажется, так будет всегда. Каждый день и каждую ночь, в которой дух принимает его у себя как гостя, будет заканчиваться этим безмолвным обменом. И Илай в какой-то степени даже рад, когда они оба покидают купальню. В основной комнате кажется на порядок прохладней, чем в душном помещении наполненным паром и сыростью. Видимо, лис тоже думал об этом. Его взгляд был направлен к мерно покачивающейся от легкого ветра занавеске, что закрывала собой выход на большой балкон. Но оказалось, что его гостя интересовала, отнюдь, не ночная свежесть, прогнавшая дневной зной, а само место, что ранее было для него под запретом. Джинн и сам оказывался там только благодаря тому, что принц не снимая носил его сосуд. И теперь он переводит взгляд на ту же занавеску и внезапно ощущает стыд. Не за себя. За это место. За то, что лис, живущий здесь, видевший эти покои ни раз и ни два, никогда не мог выйти на балкон. Все было так просто, но на деле представлялось просто невозможным. И это было отвратительно. Илай не пошел следом сразу. Задержался в купальне ровно настолько, чтобы подняться самому и осмотреть свою вымокшую одежду. Не долго думая, он стаскивает со своих плеч длинный легкий шелковый кафтан и рубашку, оставаясь только в шароварах. Все небрежно брошено к оставленному на лавочке полотенцу. Утром с уборкой сюда придут слуги. И поэтому, выходя из купальни, он закрывает за собой дверь на засов, сразу пресекая возможность перехода через основную комнату. Выход есть и в коридор. Ему бы не хотелось, чтобы кто-то будил их ранним утром. Его гость должен был отдохнуть с дороги. И наверное надо было начать этот отдых прямо сейчас, но лис, снова забыв о еде, вышел на балкон. Джин же подбирает на принесенный с купальни поднос еще пару блюд.

На балконе было прохладно и царила тишина. Та самая, особенная, ночная, которая бывает только высоко над землей. Когда город внизу уже спит. На полу здесь лежал мягкий персидский ковер, расшитый темно-бордовым с золотыми нитями. Повсюду были разбросаны в тон "расписные" подушки. Большие и маленькие, круглые, расшитые шелком. Среди них стоял низкий столик из темного дерева. В углу балкона тихо шумел маленький фонтан. Чаша из белого мрамора, из которой вода стекала тонкими струйками, разбиваясь о каменное основание. Илай на мгновение замер, оглядывая все это. Принц никогда не выходил сюда, чтобы смотреть на звезды. Он выходил только тогда, когда хотел побыть один. Но смотрел не на небо, а вниз. На город, который ему пренадлежал. На людей, которых он презирал. И сейчас, стоя на балконе, чувствуя под босыми ногами мягкий ворс ковра, слыша журчание фонтана, джинн подумал: как много он упустил. Как много красивого, тихого, настоящего проходило мимо, пока он прятался в сосуде. Теперь он наслаждался всем так, как только может наслаждаться человек. Наслаждался тем и кого он видит. Лис стоял у балюстрады, опираясь на камень и смотрел в небо. Ищуще, будто пытаясь найти среди россыпи огней что-то, что сорвется и полетит. В его глазах отражались звезды. Илай смотрел на него и не мог отвести взгляд. В мгновении ему вдруг остро, почти болезненно захотелось дотронуться до него. Не потому, что он имел на это право. Не потому, что тот дал на это разрешение. Но потому, что расстояние между ними вдруг показалось ему невыносимым. Джинн сделал шаг. Еще один. Он подошел к лису со спины тихо, почти бесшумно. Остановился так близко, что почувствовал тепло чужого тела даже сквозь ткань халата, даже не касаясь. Поднял руку. Замер. Пальцы дрогнули в сантиметре от лисьей спины. Илай смотрел на них так, будто они принадлежали не ему. Будто он сам не знал, на что решается. Он боялся. Боялся, что лис отстранится. Боялся, что это прикосновение разрушит то хрупкое, что между ними было. Это умиротворение, это доверие, эту тишину. Но еще больше он боялся не прикоснуться. И поэтому все таки сделал это. Осторожно, кончиками пальцев. К ткани халата, к тому месту, где под ней была лопатка. Не надавливая. Не требуя. Просто проводя медленно, изучающе. Пальцы скользнули чуть выше, к плечу и там замерли. Кожа под тканью была теплой. Живой. Настоящей. Илай выдохнул. И только сейчас понял, что все это время не дышал. Внутри него что-то происходило. Все то же, что он не мог описать самому себе. Это не было желанием в том смысле, в каком его понимали люди. Это не было страстью, голодом, жаждой обладания. Это было... Узнаванием. Будто его пальцы наконец нашли что-то, что искали всю вечность, не зная, что ищут. Будто мир вокруг на мгновение замер, перестал вращаться, и остались только они двое на этом балконе. Его эмоции сейчас напоминали ему то самое вино из кубка. Они колебались, расходились кругами, но не выходили из-за краев. Страх все еще был, но где-то на подсознании. И что-то еще... Глубокое, темное и теплое одновременно. Что разрасталось где-то в груди и чему он все еще не решался дать имя. - Я настолько устал от чужих желаний, что на свои у меня просто не осталось сил. — Он поднял взгляд к небу. Туда, куда смотрел лис мгновением раньше. Звезды все так же горели. Ни одна не падала. Но Илаю казалось, что желание уже не требует падающей звезды. Оно уже здесь. Оно уже исполнилось. В этом прикосновении, в этой тишине, в этом умиротворении, которое он чувствовал не только от лиса, но и внутри самого себя. - И я не знаю, как назвать то, что я чувствую. Но я знаю, что не хочу от этого избавляться. Даже если это будет трудно. Даже если вечность. — Он убрал руку. Медленно, неохотно и опустил ее на каменную балюстраду рядом с рукой лиса. Не касаясь. Но теперь расстояние между их пальцами было совсем крошечным. Таким, которое можно преодолеть одним движением. Таким, которое не пугало. - Наверное было бы глупо загадывать желание будучи джинном. Но если бы с неба действительно упала звезда, я бы загадал, чтобы ты остался. Не навсегда. Я знаю, что вечность — слишком большой срок. — Илай обернулся через плечо, чтобы окинуть взглядом столик с едой. Все уже давно остыло и наверное не пригодно к употреблению. Но они все еще могли бы поесть и холодные закуски. Хоть что-то, что перебило бы голод уставшему путнику после такой долгой дороги. Утром же будет свежий завтрак на который сын султана не спустится. Но вряд ли кто-то будет озадачен его не явкой. Кто-то поднимется сюда, чтобы осведомиться будет ли он завтракать вообще. Ждали ли его за общим столом? — Такие желания не подвластны даже мне. Не уверен, что с этим смогла бы справиться всего лишь одна звезда. — Он тихо смеется и кивает таки в сторону обложенного подушками столика. — Неужели совсем не голоден?