Утром их вызвали не сразу после рассвета, когда дом ещё держал в себе липкую сонливость ночи и даже охрана в коридорах двигалась тише обычного, а чуть позже — в тот час, когда кофе уже успевал стать горьким, телефоны начинали дрожать на столах, люди вспоминали, кому они задолжали деньги, верность или смерть, и весь дом Куротсуру окончательно просыпался в своём обычном, вычищенном до блеска напряжении. Рё не любил такие утренние вызовы именно за это ощущение: не срочность, не опасность, не запах крови на пороге, а деловую торжественность, с которой старшие умели превращать любую дрянь в ритуал. Если человека собирались убить, то ему сначала наливали чай. Если собирались повысить — говорили так, будто уже примеряли на него крышку гроба. Если собирались сделать подарок, значит, подарок обязательно имел зубы.
Он вошёл в кабинет отца почти лениво, будто пришёл не по вызову, а просто забрёл посмотреть, чем в этом доме сегодня пахнет власть. Ярко-красные волосы, собранные небрежно, всё равно лезли к лицу отдельными прядями; тонкое кольцо в губе поймало свет, когда он чуть скривил рот, а расстёгнутая у горла рубашка показывала верхний край ирэдзуми там, где краска под кожей всегда казалась живее обычной человеческой плоти. В нём было слишком много цвета для этого кабинета, где всё держалось на тёмном дереве, чёрном лаке, матовом металле и старом мужском вкусе к вещам, которые не обязаны нравиться, потому что им достаточно было стоить дорого. Рё всегда смотрелся в таких помещениях неправильно, нарочно, почти оскорбительно; не пятном на безупречной ткани, а порезом, оставленным чем-то острым и достаточно красивым, чтобы рука не сразу решилась выбросить испорченную вещь.
Рейн был рядом, и Рё не нужно было смотреть, чтобы это знать. В этом заключалась одна из тех мерзких, драгоценных привычек, от которых невозможно было избавиться ни тренировками, ни женщинами, ни чужими ртами, ни годами, проведёнными в попытке доказать самому себе, что близнец не является единственным компасом, по которому его тело всё равно сверяет север. Рё чувствовал его так же естественно, как собственный вес, как положение оружия под одеждой, как едва заметную тяжесть металла в губе, когда улыбка становилась шире. Это знание не требовало подтверждения и оттого раздражало особенно сильно, потому что всё, что не требовало подтверждения, опасно напоминало правду.
Отец сидел за столом, не предлагая им сесть. Это было показательно, но не оскорбительно. В Куротсуру умели выстраивать градации унижения так тонко, что посторонний человек не отличил бы наказание от обычного разговора, а Рё отличал и ценил такую аккуратность. На столе перед отцом лежал длинный плоский футляр, обтянутый чёрной кожей. Не сейфовая упаковка для документов, не что-то случайное. Футляр лежал точно по центру, как маленький гроб для двух одинаковых решений. — У вас сегодня работа, — сказал отец, и его голос был сухим, ровным, совершенно лишённым утренней шероховатости, будто этот человек просыпался уже собранным, уже вычищенным изнутри от всего лишнего, включая усталость и сомнения. — Но сначала я хотел отдать вам это лично.
Рё опустил взгляд на футляр и улыбнулся так, как улыбаются дети, заранее уверенные, что внутри игрушка, но уже слишком испорченные, чтобы верить в бескорыстные подарки. Он не потянулся первым, хотя пальцы зудели, и именно это маленькое усилие раздражало его сильнее всего. Не потому что он плохо держал себя в руках, а потому что ненавидел ситуации, в которых контроль приходилось демонстрировать ради чужого удовлетворения. Отец щёлкнул замками сам, поднял крышку, и взгляду открылись два одинаковых револьвера, лежащих параллельно — безупречно вычищенных, тяжёлых даже на вид, с тёмными рукоятями, где металл был отполирован до мягкого, почти масляного блеска. Красиво. Непрактично для некоторых «работ», слишком заметно для других, зато идеально для символа. Рё не сразу взял свой, который лежал слева. Он сначала посмотрел на один револьвер, потом — на второй, и в короткой паузе между этими двумя взглядами внутри него что-то нехорошо усмехнулось, потому что отец никогда не делал подарков просто так. Одинаковые револьверы для одинаковых мальчиков, которых годами учили быть лучше друг друга. Одинаковый вес в ладони. Одинаковая возможность. Одинаковая насмешка, аккуратно уложенная в чёрный футляр и перевязанная невидимой лентой преемственности. Власть теперь тоже в их руках. Пока номинально. Пока настолько, насколько отец позволял им держать её, ощущать, привыкать к холоду металла и к тому, как люди начинают смотреть иначе, когда понимают, чья тень стоит у тебя за спиной. Но настоящий переход власти никогда не был похож на красивую церемонию. Настоящая власть не передавалась двумя револьверами на подкладке. Она оставалась у того, кто выживал после того, как второй переставал дышать.
Вот в этом и заключалась вся отцовская щедрость: он умел вручить вещь так, чтобы в пальцах оказывался не металл, а будущее, которого никто вслух не называл. Если бы Рё был человеком другого сорта, возможно, ему стало бы холодно. Если бы он был умнее в каком-нибудь скучном, приличном смысле, возможно, он бы прямо сейчас сделал правильный вывод, запомнил предупреждение, спрятал его куда-нибудь глубоко и повёл себя осторожнее. Вместо этого ему стало весело. Не легко. Не радостно. Именно весело, той неправильной внутренней веселостью, которая поднималась в нём всякий раз, когда кто-то пытался поставить перед ним стену и ждал, что Рё начнёт искать дверь. Ему хотелось спросить, планировалось ли к револьверам приложить инструкцию: в какой момент ими нужно пользоваться друг против друга, или отец считал, что близнецы достаточно хорошо обучены и сами поймут, когда наступит час Х. Хотелось покрутить оружие на пальце, испортить торжественность жеста чем-нибудь грубым, ярким, непочтительным. Хотелось рассмеяться в лицо самой идее, что их можно поставить по разные стороны только потому что кто-то когда-то очень старательно чертил эту линию между ними. Но он молчал. Иногда молчание было не послушанием, а способом оставить себе удовольствие на потом.
Рё взял один револьвер, потому что дальше тянуть стало скучно, и оружие легло в ладонь так уверенно, будто всегда должно было там оказаться. Он проверил барабан, вес, баланс, не слишком быстро, но с той живой заинтересованностью, с какой другой человек мог бы провести пальцами по новому клинку или по чужой коже. Большим пальцем он медленно прошёлся по краю рукояти, потом чуть повернул запястье, позволяя свету скользнуть по металлу, и снова улыбнулся, уже шире, почти благодарно. — Красивый, — сказал он, не поднимая глаз на отца, и только губы у него дрогнули сильнее, когда он добавил: — Для подарка слишком честный. — Отцу эта фраза не понравилась ровно настолько, чтобы не показать этого никак. Вот за такие мелочи Рё его уважал. Власть вообще начиналась не с умения наказывать, не с денег, не с людей с оружием у дверей и даже не с чужого страха. Власть начиналась со способности не моргнуть, когда тебе под кожу запускают тонкую иглу, и отец, будь он проклят, в этом был хорош. Он не позволял чужим словам менять выражение лица. Он позволял им оседать, рассчитывал вес, перекладывал на нужную полку и возвращал обратно уже не реплику, а инструмент. — Честность оружия в том, что оно не делает выбора за владельца, — ответил он. — Вопрос только в том, насколько владелец готов взять на себя ответственность за этот выбор.
Рё едва заметно наклонил голову, будто действительно задумался, хотя на самом деле ему очень хотелось спросить — это сейчас было благословение, угроза или очередная попытка напомнить им, что в комнате всегда существует третий человек, даже когда они остаются вдвоём. Отец умел говорить так, чтобы фраза ложилась сразу в несколько мест, и сейчас она легла идеально — прямо между рёбрами, туда, где в Рё годами копилась раздражённая, голодная, почти нежная злость на всё, что пыталось разделить их с братом и одновременно привязать друг к другу ещё сильнее.
Подарил бы один на двоих, было бы забавно, — подумал Рё, и мысль была такой яркой, что он почти увидел, как улыбается ей изнутри. Вслух он ничего не сказал. Только защёлкнул барабан и убрал револьвер так, будто уже решил, что оружие ему нравится, несмотря на весь отцовский спектакль. Второй револьвер оставался в футляре совсем недолго, но Рё не следил за движениями брата открыто, не позволял взгляду выдать себя слишком дешево. Он всё равно знал, где находится брат, как знал, с какой стороны горит лампа, где стоит охрана за дверью, на каком расстоянии лежит папка и как далеко придётся шагнуть, если вдруг сегодняшний утренний разговор окажется не подарком, а проверкой.
С Рейном вообще так было всегда: чтобы заметить его, Рё не нужно было смотреть. В этом и заключалась беда. На тренировках, в драках, в тесных комнатах, где третьи люди ошибочно полагали, что становятся частью чего-то, хотя на самом деле оказывались только ширмой, удобным шумом между двумя другими существами, которые слишком давно стояли лицом друг к другу и никак не решались назвать собственный голод. Рё помнил слишком многое из таких ночей, хотя предпочёл бы выжечь половину памяти порохом или чужой кровью. Помнил не подробности, не имена и не лица, а собственную невозможность быть полностью там, где его касались чужие руки, если внимание брата вдруг задерживалось не на нём. Тогда в Рё поднималась такая тихая чёрная ревность, что тело каменело от неё, и никакие голоса, запахи, разгорячённая кожа не могли вытащить его обратно, пока мир снова не выстраивался вокруг единственной оси. Они никогда не говорили об этом. Разумеется, нет. Они умели не говорить о самом важном, потому что всю жизнь их учили двум противоположным вещам сразу: брат это единственный человек, который у тебя есть, и первый человек, который однажды тебя предаст. Из таких уроков не вырастает нормальная честность. Из них вырастает умение молчать так плотно, что молчание начинает заменять язык.
Отец тем временем сдвинул к ним папку, уже открытую на первой странице. Несколько фотографий, адрес, имена, сухие пометки о перемещениях, предположительное количество людей внутри, вероятность наличия оружия. Двое из проигравших после внутренней войны Куротсуру, не самые крупные фигуры, но достаточно информированные, чтобы их нельзя было оставить живыми, если они начнут искать покупателей на то, что знали. Рядом с ними могли находиться ещё трое или четверо — охрана, родственники, такие же крысы, пытающиеся переждать бурю в чужом здании на окраине, где нижние этажи числились под склад, а верхние давно сдавались тем, кто предпочитал платить наличными и не оставлять имён в договорах.
Рё посмотрел на фотографии с ласковым интересом. Люди на снимках всегда выглядели особенно глупо, если знать, что жить им оставалось недолго. Один был снят у машины — небритый, с лицом человека, который плохо спит и слишком часто проверяет, не идут ли за ним. Второй попал в кадр у бокового входа какого-то дешёвого бара — в куртке с поднятым воротником, с рукой у телефона, будто собирался кому-то звонить или уже знал, что звонить некому. Оба пытались исчезнуть, но исчезать нужно было уметь. Нужно было резать связи, менять привычки, не пользоваться старыми контактами, не оставлять за собой запах паники. Эти двое просто спрятались подальше и решили, что город достаточно большой, чтобы проглотить их страх. Рё иногда жалел, что город оказался не настолько голодным.
— Заберёте документы, если они там есть. Остальное — по обстоятельствам, — сказал отец, хотя все в кабинете понимали, что «по обстоятельствам» в данном случае означает только степень аккуратности. — Мне не нужны беглецы, которые через месяц объявятся у федералов или у конкурентов с историей о том, как плохо им живётся при новой власти.
— Значит, сделаем так, чтобы через месяц некому было объявляться, — отозвался Рё мягко, ласково, и наконец поднял глаза. Отец посмотрел на него дольше обычного. В этом взгляде не было осуждения, потому что осуждать собственный инструмент за остроту было бы глупо, но была оценка. Та самая, которую Рё с детства ненавидел и одновременно научился встречать с удовольствием: проверка, сколько в нём полезного, сколько опасного, сколько можно направить, пока оно не начало работать по собственному желанию. Рё позволил себя рассмотреть. Даже чуть развернулся, открывая лучше линию плеча, будто действительно стоял не в кабинете, а под взглядом мясника, и всё это могло бы рассмешить его, если бы в комнате не было второго дыхания, второго веса, второго молчания, которое всегда меняло температуру в помещении. Отец слишком хорошо знал, что делал, когда воспитывал их не просто рядом, а друг об друга. Если Рё сегодня был быстрее, второй должен был сравнять. Если второй стрелял точнее, Рё обязан был догнать. Победа никогда не оставалась победой, если рядом существовал брат, потому что любую высоту тут же превращали в планку, любую слабость в оружие, любую помощь в повод для стыда. Их не сравнивали с остальными детьми Куротсуру почти никогда. Остальные были декорацией, фоном, мясом, будущими исполнителями или будущими трупами. Настоящая линейка всегда лежала между ними двумя, и отец проводил ею по костям с терпением человека, который точно знает какую форму хочет получить в конце. Самое смешное, что форма получилась не та. Не совсем.
Рё мог ненавидеть. Умел. Делал это с талантом, иногда даже с удовольствием. Он ненавидел людей, которые смотрели на них сверху вниз, когда они были детьми без фамилии внутри группировки. Ненавидел тех, кто учился прятать презрение за вежливостью после войны, когда вдруг оказалось, что близнецы больше не чужие, а слишком близкие к новой власти фигуры. Ненавидел чужие руки, если они тянулись слишком уверенно. Ненавидел приказы, в которых слышалась попытка владеть им полностью. Ненавидел, когда ему объясняли, кем он должен стать, будто он был не человеком, а сырой заготовкой на чужом столе. Но к брату ненависть никогда не приходила одна. Она всегда приводила с собой что-то ещё, куда более липкое, цепкое, бессовестное. Что-то, чему не полагалось иметь имени и что от этого расползалось внутри свободнее. Их годами учили видеть друг в друге будущую угрозу, и Рё действительно видел. Иногда даже слишком ясно. Просто где-то по дороге угроза стала неотделима от желания приблизиться. Опасность перестала отталкивать. Она получила знакомое лицо.
Однажды, значит, — подумал он, глядя на револьвер, который спрятал после у себя под одеждой. Однажды один из нас должен будет направить оружие на другого. Надо же. Как трогательно, что вы всё ещё верите в эту сказку. — Отец, конечно, не мог услышать эту мысль, но будто почувствовал саму её форму. Он откинулся в кресле и сцепил пальцы перед собой. — После войны многие решили, что достаточно отсидеться, переждать и вернуться в город, когда всё станет тише, — сказал он. — Они не понимают, что тишина после войны существует не для них. Она существует для тех, кто слушает, где они прячутся.
Рё снова посмотрел на фотографии. Его взгляд стал внимательнее, нежнее, как у человека, которому наконец предложили игру с понятными правилами. Найти. Забрать. Убрать лишнее. Привезти документы, если документы есть. Не приводить обратно никого, кто способен потом заговорить. В этом было что-то удивительно честное после символики с револьверами. Люди в папке не притворялись подарками. Они были целью, и цель всегда нравилась Рё больше намёков. — Сколько внутри? — спросил он, хотя цифры уже видел.
— По последним данным, двое основных и до четырёх сопровождающих. Возможны люди, о которых нам не сообщили.
— Возможны люди, которые пожалеют, что им вообще сообщили адрес, — произнёс Рё, перелистывая страницу кончиком пальца.
— Мне нужен результат, а не представление.
Рё поднял глаза, и улыбка на его лице стала почти невинной. Это выражение у него получалось особенно плохо, оттого и нравилось. — Тогда надо было послать кого-нибудь скучного.
На этот раз в кабинете возникла пауза, тонкая и сухая, как рисовая бумага. Охрана у двери не шелохнулась, но Рё знал, что слышали все. В этом доме слышали почти всё, просто большинство людей обладало достаточным умом, чтобы потом не помнить. Отец не изменился в лице, и всё же воздух вокруг него стал плотнее, словно сама комната на вдохе приготовилась узнать: последует ли наказание, предупреждение или ничего, что иногда бывало хуже обоих вариантов. — Именно поэтому я посылаю вас двоих, — сказал отец наконец. — Один из вас умеет делать то, что нужно. Второй умеет делать так, чтобы остальные запомнили, почему это было нужно.
Рё медленно прикрыл папку ладонью. Фраза должна была польстить, задеть, поставить на место и вновь развести их по функциям, как детали одного механизма, которому не положено спрашивать хочет ли оно быть единым. Рё услышал всё. Даже то, что отец не произнёс. Особенно то, что отец не произнёс. Власть любила делить людей на роли, потому что роль легче заменить, направить, оценить, наказать. Один холоднее. Второй громче. Один держит линию. Второй превращает её в огонь. Один наследует порядок. Второй напоминает, что за порядком всегда стоит готовность измазать руки. Удобная схема. Рё терпеть не мог удобные схемы, когда они касались их с братом. Внутри у него медленно поднималось знакомое кипение, но внешне он оставался почти расслабленным. Опасным в Рё было не то, что он срывался. Опасным было то, как долго он мог оставаться весёлым, пока внутри уже начинало гореть. Отец видел это лучше остальных, но не лучше того, кто стоял рядом. Никто не видел лучше. И именно поэтому Рё вдруг особенно остро захотелось сделать что-нибудь лишнее: слишком резко рассмеяться, достать револьвер, поставить его на стол между ними, спросить, с какого конца начинается наследство, если в него заранее заложена кровь. Вместо этого он только провёл языком по внутренней стороне губы, зацепив металл пирсинга, и позволил улыбке стать ленивой. — Ну, раз уж вы так красиво попросили.
— Это не просьба.
— Я знаю.
Папка осталась под его рукой ещё на секунду. Рё не читал дальше, потому что всё нужное уже запомнил. Адрес. План. Лица. Возможное количество людей. Вероятное оружие. Вероятный страх. Он вообще быстро запоминал вещи, которые собирался сломать. В детстве это называли талантом, потом — дисциплиной, потом — проблемой, когда стало ясно, что Рё одинаково внимательно смотрит на противника, замок, нож, чужую слабость и любую границу, которую ему показывают с расчётом, что он остановится перед ней. Границы существовали для того, чтобы понимать форму клетки. Рё всегда интересовало не это. Его интересовало, из чего сделаны прутья и какой звук будет, если вырвать первый.
Отец продолжал говорить о деталях, и Рё слушал, хотя со стороны могло показаться, что ему скучно. Место. Время выезда. Люди, которые поедут с ними. Кто перекроет черный ход. Кто останется на связи. Где могут лежать документы. Какие комнаты лучше проверить первыми. Кого желательно опознать до того, как лицо перестанет быть лицом. Всё это было полезно, но не захватывающе. Настоящее напряжение по-прежнему находилось не в папке и не в будущем здании, а здесь, в кабинете, между чёрной кожей футляра, двумя одинаковыми револьверами и старой отцовской привычкой делать из них предсказание, которое обязательно должно сбыться, если достаточно долго повторять его детям вместо колыбельной.
Рё помнил слишком многое. Помнил, как их мать прятала их за стиральной машиной, хотя эта память была не картинкой, а набором ощущений: теснота, порошок, ржавчина, спина Рейна перед лицом, невозможность выдохнуть громко. Помнил, как его вытаскивали, как он бился, как костяшки разбились о стену, как собственный крик оказался бесполезным, потому что взрослые мужчины всегда сильнее ребёнка, пока ребёнок не вырастает и не начинает возвращать миру долг по частям. Помнил первые годы в Куротсуру, когда дети с фамилиями смотрели на них как на принесённую плату, и в этих взглядах было не любопытство, а право. Помнил первые драки, первые наказания, первый раз, когда ему объяснили, что слабость одного из них пачкает второго тоже. Помнил, как очень рано понял: если у него нет дома, нет имени, нет прошлого, которое кто-то признает настоящим, значит, придётся стать таким, чтобы чужие дома, имена и прошлое начинали дрожать при его появлении. И где-то внутри всего этого всегда был Рейн.
Не спасение. Не утешение. Не безопасное место. Ничего такого простого и доброго им не досталось. Рейн был единственным, кто видел тот же коридор, тот же отсек за машиной, те же мёртвые тела там, где раньше был дом. Единственным, кому не нужно было объяснять, почему некоторые звуки до сих пор режут слух. Единственным, чьё молчание не казалось пустым, потому что за ним стоял тот же язык, искалеченный теми же руками. И единственным, кого отец годами ставил напротив Рё не для того, чтобы они научились видеть друг друга, а чтобы однажды не дрогнули. Смешно. Рё дрожал очень редко. Но иногда достаточно было одного взгляда в его сторону, чтобы всё внутри становилось таким живым, будто кто-то провёл лезвием по закрытой ране и напомнил, что под кожей ещё есть кровь.
— Ты меня слушаешь, Рё? — спросил отец.
Рё поднял глаза. Оказывается, он успел задержаться в собственных мыслях чуть дольше, чем позволяла вежливость, но не настолько, чтобы это выглядело слабостью. Скорее дерзостью. С дерзостью у него всегда получалось легче. — Ммм, конечно, кумитё, — ответил он. — Вы хотите документы, трупы и минимум шума, но отправляете меня, поэтому готовы к переговорам по третьему пункту. — Отец смотрел на него без улыбки.
— Я хочу, чтобы эта работа была сделана вами сегодня.
— Это уже звучит реалистичнее.
За окном кабинета день окончательно разгорелся — серый, холодный, чикагский, с тем плоским светом, от которого даже дорогие вещи выглядели хуже. Рё вдруг подумал, что позже, когда всё это закончится, на внутренней стороне бедра появится новая тонкая линия. Может быть, одна. Может, больше, если день окажется щедрым. Мысль об этом странно успокоила, хотя нормального человека, наверное, должно было бы насторожить само существование такого успокоения. Но Рё никогда не был нормальным, а Рейн давно стал для него не просто братом, не просто отражением, не просто угрозой, которую отец когда-то вложил им обоим под кожу. Он стал единственным способом собрать Рё обратно после того, как мир слишком громко, слишком охотно и слишком легко раскрывался под его руками. Не словами. Слова были для других людей. У них для этого существовали паузы, взгляды, невысказанные разрешения, маленькая боль, оставленная ровно там, где её не увидит никто лишний, и молчаливое знание, что если однажды Рё зайдёт слишком далеко, единственный голос, который сможет вернуть его обратно, будет принадлежать не отцу и не Куротсуру. Это было опаснее любого револьвера в чёрном футляре.
Отец закрыл крышку опустевшего футляра, и мягкий щелчок прозвучал окончательно, будто первая часть разговора закончилась, а вторая уже была передана оружию, дороге и людям, которые ещё не знали, что их имена с утра лежали на чужом столе. Рё посмотрел на чёрную кожу футляра, потом — на папку, потом — на отца, и улыбнулся так, как улыбался всегда перед работой, когда внутри становилось тихо не от спокойствия, а от предвкушения. Красивый подарок. Некрасивый намёк. Хороший день, чтобы испачкать обоих. — Ну что ж, — сказал он, забирая папку со стола и наконец выпрямляясь, будто весь этот кабинет уже успел ему надоесть. — Раз вы так настаиваете, поедем напомним людям, что у новой власти тоже есть терпение, которое заканчивается. — Отец не остановил его сразу. Возможно, потому что больше было нечего добавить. Возможно, потому что он хотел посмотреть, как Рё выходит из кабинета с новым оружием и чужим приговором в папке, и решить для себя — насколько удачным оказался подарок. Рё был уверен, что отец доволен. Такие люди всегда были довольны, когда их инструменты блестели. Только отец всё ещё ошибался в одном. Рё никогда не был инструментом целиком. Слишком много зубов, слишком дурная привычка резать не только там, где его держат. Он мог работать на Куротсуру, мог носить фамилию Ямада, мог принимать подарки из рук человека, который сделал из двух украденных детей оружие, мог даже улыбаться в нужные моменты и выполнять приказы с такой точностью, что люди потом путали его ярость с послушанием. Но внутри, под кожей, под краской ирэдзуми, под всеми старыми уроками, под неназванной связью, которая тянулась рядом с ним даже сейчас, Рё принадлежал только тому, кто умел остановить его одним присутствием. И именно поэтому подарок отца казался не началом власти. Он казался началом очень длинной, очень плохой шутки, финал которой однажды обязательно заставит кого-нибудь пожалеть, что револьверов в футляре было два.

Рё не ответил сразу, хотя вопрос прозвучал достаточно просто, чтобы на него можно было отмахнуться первой же ядовитой репликой и не задерживаться дольше, чем требовала вежливость. Он продолжал идти впереди ещё несколько шагов, чувствуя за спиной Рейна не как отдельного человека, а как изменение давления в воздухе, как присутствие, которое никогда не нуждалось в подтверждении и оттого бесило сильнее любого прямого прикосновения. После кабинета отца весь дом Куротсуру казался особенно вылизанным, особенно холодным, будто стены тоже слышали эту «церемонию» и теперь молча ждали, что два одинаковых револьвера начнут делать своё дело раньше, чем им позволят испачкаться на зачистке.
Вес подарка под одеждой раздражал не тяжестью, а смыслом. Металл был хорошим, дорогим, отлично сбалансированным, и это только ухудшало ситуацию, потому что Рё предпочёл бы ненавидеть вещь целиком, без всяких оговорок и без внутреннего признания, что отец, как всегда, выбрал слишком точно. Плохой подарок можно было бы высмеять сразу. Дешёвый можно было бы оставить на столе мысленно ещё до того, как пальцы коснулись рукояти. Но этот револьвер был красив, собран, безупречно холоден и неприятно честен в своём назначении, а значит, бесил Рё так же, как бесили все вещи, которые пытались выглядеть безобиднее собственных последствий.
Когда парниша выскочил к двери слишком резко, сокращая расстояние перед ним, Рё даже не успел решить: стоит ли это внимания, потому что пространство за его плечом изменилось раньше мысли. Не звук, не предупреждение, не команда, а именно мгновенный сдвиг воздуха, от которого тело само хотело обернуться, хотя Рё уже знал, что увидит. Чужое запястье в перехвате, чужая поспешность, мгновенно ставшая ошибкой, чужое желание открыть дверь и оказаться полезным там, где его польза никому не была нужна. Рё замедлил шаг, но не вмешался. Только повернул голову так, чтобы увидеть лицо идиота, которому внезапно объяснили: между ним и братьями не существует места для инициативы, если эту инициативу никто не просил.
На лице Рё появилась улыбка. Не благодарная, конечно. Благодарность была бы слишком приличным словом для того, что коротко, горячо и почти болезненно вспыхнуло у него под рёбрами. Это чувство больше напоминало узнавание: да, вот оно, вот так, именно так, когда чужая рука ещё не успела коснуться металла двери, но уже стала лишней просто потому, что оказалась слишком близко. Рейн снова сделал то, что делал всегда, даже когда притворялся, что всего лишь контролирует периметр, ситуацию, угрозы, работу, людей, что угодно, лишь бы не называть вещи своими именами. Он отсёк чужое движение. Не дал вторгнуться. Не позволил кому-то другому занять место, которое рядом с Рё никогда не бывало пустым, даже если между ними оставалось полшага воздуха.
Рё мог бы сказать что-нибудь сразу, мог бы испортить этот момент громко и красиво, но вместо этого толкнул дверь плечом сам уже после того, как Рейн выпустил чужую руку, и вышел под серое небо с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Так было привычнее. Безопаснее для всех, кто стоял рядом. Некоторые вещи между ними лучше всего работали именно тогда, когда окружающие успевали сделать вид, что не заметили их вообще.
На улице было влажно, прохладно и пахло мокрым асфальтом, бензином, оружейной смазкой из ближайшего склада и чужим нежеланием оказываться слишком близко. Люди вокруг действительно начали расходиться так быстро и осторожно, будто кто-то невидимый провёл мелом круг вокруг братьев, а потом сообщил остальным, что входить внутрь можно только избранным. Рё это развеселило. Его вообще всегда забавляло, как быстро люди вспоминали о личных делах, когда воздух между ним и Рейном становился достаточно наэлектризованным, чтобы от него хотелось прикурить. Он остановился у внедорожника и прислонился бедром к тёмному боку машины, небрежно, лениво, будто не собирался через несколько часов ехать туда, где бетон, темнота и чужая паника наконец дадут этому дню нормальное продолжение. Новый револьвер всё ещё давил под одеждой, и Рё опустил ладонь туда, не доставая оружия, просто проверяя его наличие, как проверяют языком свежий скол на зубе. Вопрос Рейна о подарке догнал его уже здесь, у капота, среди дыма, серого света и неприятного послевкусия отцовского кабинета, которое будто всё ещё держалось на языке тонкой металлической плёнкой. — Ты же знаешь, что пукалки меня не особо впечатляют, — Рё наконец, повернул голову не полностью, а только вполоборота, чтобы улыбка осталась видимой ровно настолько, насколько ему самому хотелось её показать. — Красиво, дорого, торжественно, почти трогательно, если забыть, что отец не умеет дарить вещи без двойного дна. Но если он правда хотел сделать приятно, лучше бы положил в этот свой маленький похоронный футляр танто. Или нож. Что-нибудь, где рука хотя бы понимает, что делает, а не просто нажимает на спуск и ждёт, пока механика сделает работу за тебя. — Он говорил легко, почти насмешливо, но внутри фраза цепляла глубже, чем должна была. Огнестрел всегда казался ему слишком быстрым, слишком дистанционным, слишком самоуверенным в своей способности решать за человека. Рё умел стрелять, разумеется. Делал это хорошо, слишком хорошо, чтобы позволять себе презрение дилетанта. Но нож был честнее. Танто был ближе. Лезвие требовало дистанции, дыхания, присутствия, той самой невозможности отвернуться от результата, которую многие принимали за жестокость, хотя для Рё она иногда была единственной формой уважения к происходящему. Если уж забирать чью-то жизнь, то хотя бы не делать вид, будто это сделал кусок металла, а ты просто стоял рядом и пафасно держал руку.
Или, может, дело не в оружии, — подумал он с холодной насмешкой к самому себе, чувствуя под одеждой вес револьвера. Может, я просто не люблю подарки, которые заранее знают, куда их хотят направить.
Ему не пришлось произносить это вслух. Рё вообще редко произносил вслух то, что действительно начинало пахнуть правдой. Правда была грязнее крови, потому что кровь хотя бы смывалась, если не дать ей засохнуть в швах одежды. Правда оставалась. Забивалась под кожу. Жила там, где потом даже ножом не достать без риска задеть что-нибудь важное. Отец слишком старательно положил между ними два одинаковых револьвера, чтобы Рё поверил в невинность жеста, но именно поэтому он упрямо выбирал говорить о стали, балансе и личных предпочтениях, а не о том, что этот подарок напоминал: власть, если она когда-нибудь действительно перейдёт к ним, не предполагает двух голосов. Во всяком случае, отец явно рассчитывал на это.
Рё повернулся к машине спиной и скользнул взглядом по стоянке, где их люди уже делали вид, что заняты подготовкой, хотя на самом деле продолжали отслеживать каждое движение близнецов краем глаз. Прекрасная стая. Выдрессированная, вооружённая, достаточно умная, чтобы бояться тишины не меньше — выстрелов. Кто-то грузил сумки в багажник, кто-то проверял связь, кто-то говорил вполголоса у дверей оружейного склада. Всё это было полезно, организованно и невыносимо скучно, пока в нём не появлялась вероятность нарушить план. Рё потянулся к сигаретам, но передумал, когда понял, что запах дыма уже принадлежит не ему. В этот конкретный момент. Это раздражало и одновременно удерживало на месте, как ладонь Рейна на предплечье несколькими мгновениями раньше. Контакт был короткий, почти формальный, достаточно невинный для любого, кто не знал, как именно устроена их изуродованная система координат. Но Рё знал. Рё всегда знал, где заканчивается случайность и начинается то, что они оба предпочитали не называть. Он провёл большим пальцем по кольцу в губе, чуть оттягивая металл, и усмехнулся уже шире, когда речь дошла до плана зачистки. Восточный сектор, крыша, верхний ярус, чистый коридор. Всё это звучало разумно. Слишком разумно. Так разумно, что у Рё почти заболели зубы от скуки. Он посмотрел в сторону, будто действительно представлял себе здание: слепые зоны, обрушенный лестничный пролёт, строительный мусор, бетон, пыль, чужие шаги, люди, которые прижались к стенам и верят, что если сидеть достаточно тихо, смерть пройдёт мимо комнаты. — Вот опять, — Рё протянул с почти театральным сожалением, хотя голос оставался низким, ленивым, без лишнего представления для тех, кто мог услышать. — Я ещё даже не успел полюбить то место, а ты уже хочешь разобрать его на сектора, закрыть слепые зоны и лишить меня всей радости импровизации. Нудный ты человек, Они-сан. Вечно тащишь в бой порядок, будто хаос без твоего присмотра обязательно подавится кровью и умрёт без лишней красоты. — Он говорил это легко, но не отступал от машины, не уходил, не переводил разговор на кого-то другого. В этой насмешке было достаточно привычного яда, чтобы не выдать слишком много, и достаточно узнавания, чтобы Рейн, если захочет, услышал под словами то, что Рё никогда не оформил бы прямо: да, он знает, как брат работает. Знает, что тот снова просчитает пространство вокруг него. Знает, что верхний ярус будет не просто верхним ярусом, а линией контроля над тем, куда Рё сунется без разрешения, где откроет себя лишней траекторией, кого пропустит не по невнимательности, а потому что увлечётся лицом, страхом, моментом, возможностью сделать из чужой смерти что-то более выразительное, чем аккуратный отчёт для отца. Это должно было бесить. И это бесило. И всё равно где-то глубже, ниже злости и ниже желания цапнуть в ответ, Рё ощущал от этого физическое удовольствие, потому что чужой контроль он не признавал вовсе, а контроль Рейна давно стал отдельной категорией. Не приказом. Не клеткой. Не безопасностью в нормальном человеческом смысле. Скорее той самой стеной, в которую можно разгонаться, зная, что она не отступит. Рё мог ненавидеть это, мог провоцировать, мог портить планы из принципа, мог идти на звук выстрелов только потому, что брат явно хотел бы, чтобы он не шёл. Но в последней точке, там, где действительно начиналась пропасть, именно это удерживало его от окончательного падения.
Рё наконец достал сигарету, но не закурил. Покрутил её между пальцев, разминая фильтр, потом поднёс к губам и оставил там, не потянувшись за огнём. Ему нравилось держать паузу. Нравилось чувствовать, как в этой паузе можно спрятать больше, чем в прямом ответе. Отцовский кабинет всё ещё сидел в них обоих занозой, и Рё понимал это слишком хорошо, хотя понимание такого рода всегда хотелось разбить, пока оно не успело стать чем-то мягким. Мягкость была опасна. Мягкость в их мире очень быстро превращали в рычаг, петлю или цель для удара. — Но ладно, —сказал он после короткого молчания, будто великодушно уступал в споре, который ещё даже не начался по-настоящему. — Заходи сверху, делай свои «чистые» коридоры, раз тебе так спокойнее. Только не вылизывай мне всё до стерильности, ладно? Я хочу хотя бы пару дверей, за которыми люди ещё думают, что у них есть шанс.
На слове «шанс» он улыбнулся особенно неприятно. Рё действительно любил этот момент больше самого финала: короткую, светлую секунду чужой надежды, когда человек уже осознаёт, что попался, но всё ещё не готов признать, что выход был замурован ещё до того, как он успел начать его искать. Это была не жестокость ради жестокости, во всяком случае, Рё никогда не считал это настолько простым. Скорее азарт наблюдателя, которому интересно, что именно человек сделает с последней возможностью быть собой. Одни молили. Другие — торговались. Третьи пытались геройствовать. Четвёртые внезапно оказывались смешнее, чем прожили всю свою никчёмную жизнь. И иногда среди этого мусора попадались секунды красоты: правильное движение, честный ужас, попытка ударить даже тогда, когда шансов нет. Отец хотел результат, а не представление. Отец, как обычно, хотел невозможного.
Рё вынул сигарету изо рта и всё же нашёл зажигалку, но вместо того, чтобы прикурить сразу, щёлкнул ею один раз, второй, третий, заставляя маленький огонь вспыхивать и исчезать у лица. В этом жесте было что-то детское, если забыть, что ребёнок из Рё давно вырос в человека, которому не следовало давать ни огонь, ни нож, ни повод скучать. Он поймал отражение пламени в чёрном боку внедорожника, затем перевёл взгляд туда, где серый бетон парковки уходил к выезду, и наконец прикурил, втянув дым медленно, глубоко, с тем удовольствием, которое всегда выглядело чуть непристойно именно потому, что Рё редко делал что-то наполовину.
Бар. Вот это было уже интереснее. Не потому, что он так уж хотел выпить после "работы", хотя после отцовского кабинета действительно хотелось залить горло чем-нибудь достаточно крепким, чтобы стереть металлический привкус подарка и чужих намёков. Бар означал другое: шум, люди, теснота, свет, возможность сесть слишком близко, сказать слишком много и тут же спрятать сказанное за алкоголем, музыкой или смехом. Бар был местом, где их обычное «мы просто братья» становилось особенно удобной ложью, потому что в толпе никто не замечал, как именно один близнец следит за другим, пока третий человек пытается флиртовать, трогать, занимать место, на которое у него никогда не было прав. Рё выдохнул дым и посмотрел на брата уже без попытки сделать вид, что смотрит куда-то ещё. — В бар, значит, — произнёс он, и в голосе сразу появилась та тёплая, ехидная ленца, от которой нормальные люди обычно начинали понимать, что сейчас их либо оскорбят, либо втянут во что-то опасное, либо и то и другое в правильной последовательности. — Ты это так называешь? «Неприятный осадок»? А я думал, мы просто оба вышли из кабинета с подарками от отца и желанием испортить кому-нибудь вечер. Но если тебе обязательно нужен бар для восстановления душевного равновесия, я не против. Найдём место потише, выпьем за семейные ценности, за новую власть, за два одинаковых револьвера и за то, чтобы никто сегодня не решил положить руку туда, где ему её быстро укоротят. —  Он не уточнил, какую именно руку и куда именно. Не было нужды. После сцены у двери, после чужого перехваченного запястья, после той крошечной вспышки собственничества, которую все вокруг, возможно, предпочли принять за обычную нервную реакцию перед «работой», смысл был достаточно прозрачным для того, кто умел читать Рё без перевода. А Рейн умел. Иногда это было невыносимо. Иногда единственным, что вообще делало мир пригодным для существования. Рё сделал ещё одну затяжку, запрокидывая голову настолько, чтобы дым ушёл вверх тонкой серой струёй, и продолжил уже мягче, плавно, но с тем самым грязноватым смешком в голосе, который превращал обычную фразу в провокацию ещё до того, как она успевала закончиться. — Хотя, если ты зовёшь меня напиться после зачистки, мог бы сказать прямо. Я бы даже сделал вид, что поверил в твою заботу о моём моральном состоянии. — Он усмехнулся, но в этой усмешке было слишком много зубов и слишком мало настоящего веселья. Моральное состояние. Какая красивая, бесполезная вещь. После убийств у Рё не бывало угрызений, зато бывало возбуждение, раздражение, голод, странная пустота, если всё заканчивалось слишком быстро, и то особенное состояние, в котором кожа казалась тесной, а внутри всё ещё продолжалось движение, хотя работа уже была выполнена. Именно для таких моментов существовала маленькая карта боли на внутренней стороне бедра, лезвие в пальцах Рейна, ровные линии, которые возвращали границы телу и давали понять: вот здесь — ты заканчиваешься, вот здесь — мир снова начинается. Никакой бар не делал этого лучше. Никакой алкоголь. Никакие чужие руки, даже если они старались изо всех сил и потом, возможно, искренне верили, что были желанными сами по себе. Рё коротко прикрыл глаза, чтобы прогнать слишком отчётливую мысль, но она всё равно успела оставить след. Рейн рядом. Рейн после зачистки. Рейн с лезвием. Рейн, который молчит так, будто его молчание имеет право прикасаться глубже пальцев. Рё резко открыл глаза и улыбнулся шире, будто всё, что происходило внутри, было просто очередной смешной мыслью, а не петлёй, затягивающейся годами. — Только давай сначала всё-таки сгоняем к нашим беглецам, — сказал он, оттолкнувшись от машины и сделав пару медленных шагов вдоль капота, не уходя далеко, но заставляя пространство вокруг них снова двигаться. — А то будет невежливо. Люди старались, прятались, выбирали себе бетонную нору, наверное, переживали, что мы не оценим атмосферу. Нельзя разочаровывать таких трудолюбивых покойников. — Он говорил и уже чувствовал, как раздражение меняет форму. Не исчезает, нет. Оно никогда не исчезало так просто. Оно становилось полезнее, собиралось в мышцах, в дыхании, в пальцах, в весе оружия, в готовности улыбаться людям, которым уже было поздно понимать, что дверь открылась не с той стороны. Рё любил это превращение: когда злость переставала быть внутренним кипением и становилась будущим движением. Когда всё лишнее уходило, а впереди оставалась работа, достаточно кровавая, чтобы заглушить чужие намёки, хотя бы на несколько часов.
Он остановился снова, теперь чуть ближе, чем требовалось для обычного разговора, но не настолько близко, чтобы кто-то со стороны мог зацепиться за это без риска показаться идиотом. У Рё вообще был талант делать неприличным расстояние, которое формально оставалось допустимым. Он посмотрел на сигарету между собственными пальцами, потом на серый пепел, дрогнувший от ветра, и наконец тихо фыркнул. — Восточный сектор так восточный сектор, — произнёс он с тем видом, будто уступает исключительно из великой щедрости. — Только если сверху увидишь, что я делаю что-то не по плану, не начинай сразу изображать из себя няньку. Ты же знаешь, как меня ранит недоверие. — Последняя фраза была неприлично фальшивой, настолько, что сама себя высмеивала. Рё не обижался на недоверие. Он питался им, если оно исходило от чужих, и издевался над ним, если оно исходило от тех, кто считал себя достаточно умным, чтобы держать его на расстоянии. Но с Рейном всё снова ломалось. Недоверие брата могло взбесить его до белого шума. Доверие брата могло напугать сильнее чужого оружия. А привычная, молчаливая готовность Рейна закрывать за ним слепые зоны была чем-то третьим, для чего у Рё не находилось ни приличного слова, ни неприличного. Поэтому он выбрал привычное. Провокацию. — И да, — добавил он, будто вспомнил случайно, хотя мысль о баре уже успела зацепиться за него когтем. — Если после всего этого мы всё-таки поедем пить, то место выбираю я. В прошлый раз ты смотрел на бармена так, будто мысленно считал, сколько секунд уйдёт на то, чтобы уложить его лицом в стойку. Не то чтобы я был против, конечно, просто бедняга так старался наливать красиво и быстро, что мне стало его почти жалко. — Он улыбнулся краем рта, выпуская дым в сторону, чтобы ветер унёс его между машинами. — Почти.
Рё затушил недокуренную сигарету о край металлической урны с такой аккуратностью, которая выглядела особенно подозрительно, и щелчком отправил окурок внутрь. Время до выезда ещё было. Слишком много времени, если учитывать, как сильно хотелось уже оказаться в здании, где не нужно будет обсуждать подарки, отцовские намёки, семейные ценности и неприятные осадки. Там всё будет проще. Там люди начнут двигаться, кричать, ошибаться. Там Рё сможет наконец сделать с напряжением что-то практическое.
Он задержался у машины, оставляя между ними ту самую короткую, опасную паузу, в которой обычно умещалось больше правды, чем в любом разговоре. Новый револьвер давил под одеждой. Отец наверняка уже вернулся к своим делам, довольный спектаклем. Беглецы где-то в городе ещё дышали, ещё думали, что вечер принадлежит им. Рейн был рядом, слишком близко и всё равно недостаточно, и Рё вдруг снова ощутил то странное, злое веселье, с которого началось утро. — Подарки, зачистка, бар, — перечислил он наконец, будто подводил итог с ленивой насмешкой, но взгляд у него оставался внимательным, цепким, слишком живым. — Отец сегодня устроил нам семейный день. Как трогательно. Надо будет отблагодарить его тем, что мы хотя бы вернёмся оба. — Он произнёс это слишком легко, почти между делом, чтобы фраза не успела стать настоящей. Потом развернулся к багажнику, где уже ждали сумки со снаряжением, и потянулся за одной из них, позволяя движению оборвать всё, что могло повиснуть в воздухе после последних слов.
Потому что некоторые вещи всё ещё было безопаснее оставлять недоговорёнными.

Рё позволил себе роскошь не отвечать сразу. Не потому что не нашёл бы, чем ответить, и не потому что чужая хватка на затылке выбила из него способность говорить. С этим как раз всё было в порядке. Язык оставался острым, дыхание ровным настолько, насколько Рё вообще считал нужным его контролировать, а в груди продолжало биться раздражённое, горячее, до неприличия живое сердце. Просто некоторые вещи заслуживали паузы. Не тишины, не покорности, не того мертвенного провала, которым пользовался Рейн, когда запирал внутри себя целые пожары. Именно паузы. Достаточно длинной, чтобы все окружающие успели решить, будто ничего особенного не происходит, и достаточно короткой, чтобы Рейн, стоящий так близко, всё равно успел почувствовать, как Рё принимает сказанное не ушами, а телом. Пальцы в волосах. Бедро, почти вдавившее его в холодный металл бампера. Тихий голос, произносивший про хаос, кровь, ошибки и прицел так, будто речь действительно шла о тактике, а не о праве одного человека стоять между Рё и его собственным падением. Рё не дернулся и не попытался вырваться в ту же секунду, хотя мог. Он мог ударить локтем назад, мог резко вывернуться, мог рассмеяться слишком громко, превратить всё в шутку, в драку, в очередное показательное выступление для тех, кто делал вид, что не смотрит. Вместо этого он замер ровно настолько, насколько позволял себе замирать только рядом с братом, и эта неподвижность была опаснее сопротивления. В ней было не согласие. Не уступка. Скорее чистое, злое любопытство: ну давай, Аники, покажи, где именно заканчивается твой порядок, если я не отступлю первым. То, что Рейн говорил, должно было его разозлить. Рё вообще плохо переносил, когда ему объясняли, что он будет делать, куда пойдёт и по каким секторам ему придётся действовать. От любого другого человека подобное закончилось бы очень быстро и очень показательно, причём, возможно, прямо здесь, под открытым багажником, среди сумок со снаряжением и людей, которым пришлось бы потом объяснять отцу, почему один из бойцов перед выездом внезапно лишился способности держать оружие. Но Рейн не был любым другим. В этом заключалась вся проблема, вся гнилая сердцевина их с братом уродливой системы, всё то, что Рё мог заворачивать в насмешки и делать вид, будто не видит, пока оно всё равно продолжало стоять между рёбрами, как нож без рукояти. Он ненавидел чужой контроль. Контроль Рейна хотелось попробовать на зуб. Каждый раз. И именно это делало его самым опасным.
Когда пальцы отпустили его затылок, а тепло чужого дыхания перестало смешиваться с его собственным так близко, Рё не сразу выпрямился. Он задержался ещё на мгновение, будто поднимал сумку, будто проверял застёжку, будто всё это вообще не имело значения, хотя внутри у него зло, ярко и жадно горела каждая точка, которой только что коснулись. Волосы у основания шеи продолжало тянуть фантомной хваткой, и Рё поймал себя на том, что запоминает это ощущение с той же нездоровой точностью, с какой запоминал лица людей, которых собирался убить. Неправильно. Слишком неправильно для парковки, для утра, для отцовского дома, для их обычной игры в «мы просто братья, у которых связь крепче, чем у других». Но Рё давно перестал верить в правильность как категорию. Правильность придумали люди, которым нужно было прятать свои желания за порядком. Он медленно повернул голову, уже сам, глядя на Рейна через плечо, и улыбнулся. Не широко, без привычного шума. Эта улыбка была тихой, оттого куда более неприличной, чем любое громкое представление. — Вот видишь, Аники, — произнёс Рё наконец, и голос прозвучал ниже обычного — мягче, с той ленивой насмешкой, которая всегда делала фразу опаснее, чем если бы Рё просто сорвался на грубость. — Стоит мне сказать, что ты нудный, как ты тут же доказываешь обратное. Очень трогательно, конечно. Я бы даже проникся, если бы ты не выбрал для лекции такую неудобную позу.
Он выпрямился, вытаскивая сумку из багажника, и сделал это нарочно медленно, чтобы не дать моменту оборваться слишком чисто. Рё вообще не любил чистые обрывы. Ему нравилось оставлять на ткани затяжки, за которые потом можно будет дёрнуть. Сумка оказалась тяжёлой, набитой оружием, магазинами, связью и прочей скучной «базой», без которой взрослые люди почему-то чувствовали себя неподготовленными, хотя Рё всегда считал, что самая важная подготовка начинается не в оружейной, а в голове того, кто решил не умирать сегодня первым. Он перекинул ремень через плечо и только тогда повернулся к брату полностью, уже на допустимой дистанции, уже достаточно ровно для чужих глаз, но всё ещё с тем выражением лица, по которому Рейн, если захочет, мог прочитать слишком многое. — И не надо так пафосно произносить слово «ошибка», — добавил он, будто продолжал обычный спор о плане, хотя под словами всё ещё лежала память о пальцах на затылке. — А то звучит так, будто ты сам давно решил, что я одна из них, просто слишком дорога сердцу, чтобы исправлять обычными методами. — Он позволил этой фразе повиснуть между ними, ровно на том уровне, где она ещё могла считаться шуткой, если рядом стояли посторонние, и уже давно переставала быть шуткой, если слышал её тот, кому она предназначалась. Рё не переходил черту. Не сейчас. Ещё нет. Он даже не сделал шага ближе, хотя тело, как назло, прекрасно помнило расстояние, которого ему только что не хватало, и то, как легко Рейн стёр его без единого разрешения. Вместо этого Рё отвернулся к багажнику, снял с верхнего крепления ножны, проверил крепление на бедре и только после этого сунул в них выбранный нож. Танто он взял отдельно, не потому что собирался устраивать из этого демонстрацию для Рейна, разумеется, хотя почему бы и нет, а потому что отец мог хоть весь дом завалить револьверами, но Рё всё равно предпочитал иметь при себе вещь, которая двигалась как продолжение руки и воли.
К командиру группы он повернулся не сразу. Сначала услышал вопрос, обращённый к Рейну, потом ощутил короткую паузу, в которой право выбора аккуратно, почти привычно переложили дали ему. Такое Рё любил. Не потому что хотел командовать каждой бытовой мелочью, а потому что в этом маленьком жесте была их странная, молчаливая расстановка сил: Рейн мог закрыть ему сектор, мог впечатать в бампер, мог сказать, где хаос утонет в крови, и Рё, возможно, даже не сломает ему за это нос, но вопрос, с чего начнётся вечер, всё равно мог оказаться у Рё в ладони вместе с ключами. Ключи. Он заметил их ещё раньше, конечно. Звон металла в пальцах Рейна, то самое занятие для рук, когда им нельзя позволить делать что-то другое. Рё видел достаточно. Не всё, что хотел бы, и больше, чем следовало бы. Усталость, которую Рейн не назовёт усталостью даже под дулом собственного нового револьвера. Расчёт, уже выстроенный до крыши, слепых зон и верхнего яруса. И то безмолвное ожидание, в котором Рё почти физически почувствовал: если он сейчас выберет их машину, Рейн сядет туда следом без обсуждений. Не потому, что хочет. Не потому, что удобно. Потому что Рё окажется за рулём отдельно от группы, а Рейн никогда не позволял расстоянию между ними становиться случайным, если мог его сократить. Это было, наверное, милым. И совершенно невыносимым. Рё протянул руку к ключам так спокойно, будто просил обычную вещь, хотя в самом жесте было достаточно наглости, чтобы любой другой человек успел бы инстинктивно сжать пальцы. Он не вырвал их. Просто накрыл чужую ладонь своей на короткое мгновение, заставляя металл тихо звякнуть между их пальцами, и забрал связку с той ленивой уверенностью, с какой забирают своё. Потом повернулся к командиру, который благоразумно продолжал стоять на безопасном расстоянии и, кажется, уже пожалел, что вообще задал вопрос. — Я поеду на нашей, — сказал Рё, подбрасывая ключи на ладони и ловя их с неприятно лёгкой улыбкой. — Один. — Последнее слово он произнёс уже не командиру, хотя смотрел всё ещё в его сторону. Не нужно было поворачиваться, чтобы знать, кто именно является настоящим адресатом. Рё даже дал паузе раскрыться, ровно настолько, чтобы возможное возражение успело родиться и не успело выйти наружу, после чего наконец скосил взгляд на брата. — Ты поедешь с группой, Аники, — добавил он ласково, и эта ласка была, пожалуй, грязнее прямой провокации. — Посидишь на заднем сиденье, закроешь глаза, сделаешь вид, что ты не просчитываешь чужие ошибки заранее, всё по-классике. Тебе ещё сверху изображать мою единственную причину не умереть от собственного веселья, так что не трать силы на дорогу со мной.— Рё шагнул ближе, но только на полшага. Ровно столько, чтобы вторжение оставалось видимым для Рейна и совершенно непримечательным для всех остальных. Рё умел делать из расстояния вещь острее ножа: чуть приблизиться, не коснуться, заставить тело вспомнить прошлое касание и тут же оставить его без продолжения. В этом была его месть. Маленькая, аккуратная, не переходящая настоящей границы, но достаточно ясная, чтобы Рейн понял: бампер, пальцы в волосах и чужое дыхание у рта не останутся без ответа. — И не смотри на меня так, — продолжил он тише, не меняя выражения лица. — Если сядешь ко мне, мы до склада доедем либо слишком быстро, либо не доедем вообще, — Рё медленно провел языком по внутренней стороне щеки, будто смакуя собственные слова. —  А отец сегодня и так устроил нам показательное выступление, не будем портить его хотя бы перед вторым актом.
Слова были сказаны достаточно ровно, в них можно было услышать только насмешку, если очень захотеть. Рё рассчитывал, что окружающие именно так и сделают. Они вообще прекрасно умели не понимать того, что могло стоить им спокойствия, а иногда и пальцев. Командир группы молча кивнул, получив ответ, и почти сразу занялся распределением людей по машинам. Умный. Рё уважал умных ровно до тех пор, пока они не начинали считать, что это даёт им право на лишние движения.
Он отступил первым, потому что именно сейчас это выглядело победой, а не бегством. Закинул сумку на заднее сиденье своей машины, бросил сверху ещё одну, проверил оружие ещё раз, захлопнул дверь и только после этого обошёл внедорожник к водительскому месту. Серое небо отражалось в лобовом стекле грязным холодным пятном. Рё поймал в нём собственное отражение: красные волосы, тёмные глаза, кольцо в губе, улыбка человека, который явно собирался сделать что-то плохое и уже заранее считал это лучшим продолжением дня.
Один, значит, — подумал он, садясь за руль.
Посмотрим, как долго это будет раздражать нас обоих.

Дорога через город оказалась длинной не из-за расстояния, а из-за ожидания, которое ехало с ними в каждой машине, пряталось в радиопомехах, в редких голосах по связи, в тяжёлом молчании вооружённых людей и в тёмном силуэте внедорожника впереди, где находился Рейн. Рё держал дистанцию безупречно, что само по себе было издевательством. Он мог бы подрезать, мог бы уйти вперёд, мог бы заставить группу нервничать, мог бы на каждом светофоре делать вид, что сейчас свернёт не туда просто из желания посмотреть, как быстро среагируют. Вместо этого он ехал ровно, скучно, одной рукой на руле, второй лениво постукивая по колену. Именно такое послушание часто выглядело у него подозрительнее любого открытого нарушения. Когда Рё не ломал правила сразу, это почти всегда означало, что он выбирает момент, когда это будет интереснее всего.
В салоне пахло кожей, оружием, сигаретным дымом и тем особым одиночеством, которое возникает только тогда, когда человек сам его устроил назло тому, кто обязательно хотел бы оказаться рядом. Рё не любил одиночество в обычном смысле. Оно было слишком тихим, слишком пустым, слишком похожим на комнаты, где их оставляли ждать наказания или решения взрослых. Но сейчас одиночество было не отсутствием, а натянутой между машинами леской. Рейн находился не рядом, зато где-то впереди — в другой машине, в другой точке того же маршрута, и Рё ощущал эту дистанцию почти физически. Раздражение от неё оказалось приятным. Неправильным, конечно. Но приятным. Как языком трогать разбитую губу, зная, что будет больно, и всё равно возвращаться к этому движению снова.
Он несколько раз видел впереди красные огни машины группы, когда поток притормаживал. Иногда между ними вклинивались чужие автомобили — обычные люди, обычные жизни, обычное идиотское движение города, не подозревающего, что через его артерии сейчас едут две половины одной катастрофы. Рё это забавляло. Город всегда жил так, будто преступления случаются где-то отдельно: в тёмных переулках, в новостях, в чужих районах, пока машины с оружием спокойно стояли рядом на светофорах, и кто-нибудь в соседнем седане думал о счёте за электричество, ужине или том, что нужно забрать вещи из химчистки.
Рё включил музыку негромко, но через несколько минут выключил. Слишком много чужого голоса в салоне, где ему хотелось слышать только двигатель, рацию и собственные мысли, которые, к сожалению, всё равно возвращались к пальцам Рейна на затылке. Не к словам, нет. Слова он мог перевернуть, испортить, сделать из них шутку. А вот физика не врала. Бедро, бампер, хватка, дыхание. Рё помнил это не как событие, а как положение тела в пространстве, и чем дальше они ехали, тем сильнее ему хотелось сделать что-нибудь мелкое, раздражающее, точное, чтобы перекинуть часть этого напряжения обратно туда, откуда оно пришло.
Телефон лежал в подстаканнике экраном вниз. Рё продержался около двадцати минут. Это, если быть честным, можно было считать подвигом самообладания. На очередном светофоре он взял телефон, разблокировал его большим пальцем и открыл переписку с Рейном. Не стал писать сразу. Сначала посмотрел на пустое поле ввода, мигающий курсор, на короткую историю предыдущих сообщений — слишком сухую, слишком рабочую для людей, которые знали друг друга лучше, чем должны были знать. Потом усмехнулся, бросив взгляд на машину впереди, и набрал сообщение.

[Рё → Рейн]:
если ты сейчас прикидываешь, сколько слепых зон я испорчу до входа, расслабься. я тоже их считаю.

Он отправил сообщение и положил телефон обратно, будто ничего не произошло. Светофор сменился, машины тронулись, рация коротко хрипнула подтверждением маршрута. Рё не смотрел, прочитано или нет. В этом не было нужды. Сам факт отправки уже сделал своё дело, как маленький нож, воткнутый не для смертельного удара, а чтобы напомнить: я здесь, отдельно от тебя, и всё равно у тебя под кожей.
Через несколько кварталов город начал меняться. Стекло и офисный блеск уступили место низким промышленным зданиям, складам, заборам, пустым участкам, ржавым воротам, редким вывескам, на которых краска облезла так давно, что слова превратились в догадку. Вечер ещё не наступил, но свет уже стал грязнее, плотнее, как будто солнце тоже не хотело задерживаться в этих районах. Передовая группа ушла вперёд раньше, две машины свернули на соседнюю улицу, чтобы проверить периметр, одна осталась на дальнем выезде. Всё было скучно и правильно. Слишком правильно, чтобы Рё не захотел испортить хотя бы ожидание.
Он припарковался не вплотную к группе, а в стороне, на тёмном участке у старого забора, где машина сливалась с тенями между грузовыми контейнерами. Не настолько далеко, чтобы это выглядело нарушением, но достаточно, чтобы подчеркнуть: он сам выбрал место. Двигатель он оставил работать ещё минуту, слушая низкое ровное гудение, а потом выключил. В салоне сразу стало тише. Рация потрескивала, передавая короткие доклады: внешний периметр чист, движение в окнах не подтверждено, боковая лестница частично заблокирована, на крыше возможен доступ через соседнее строение. Всё это звучало как чужие голоса в соседней комнате, пока Рё сидел один, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел через лобовое стекло на здание.
Бетонная нора беглецов была именно такой, как обещали: широкая, мёртвая, с забитыми нижними окнами, тёмными провалами верхнего яруса и той дешёвой унылостью, которая часто делает места преступлений особенно удобными. Люди выбирали такие здания не потому, что они хороши для обороны, а потому что в них легко поверить в собственное исчезновение. Рё знал этот тип надежды. Она пахла пылью, мочой, старыми досками и плохими решениями. Где-то внутри сейчас сидели те, кто всё ещё думал, что тишина снаружи означает небольшой, но запас времени.
Он достал нож, положил его на колени прямо поверх тёмной ткани джинс и провёл большим пальцем по ножнам. Не вынимая. Пока нет. Некоторые вещи становились лучше, если не хвататься за них слишком рано. Новый револьвер под курткой давил по-прежнему, и Рё почти демонстративно не касался его, словно мог обесценить подарок отца одним лишь предпочтением к стали.
Вторая машина стояла дальше, в зоне, откуда Рейн мог видеть подъезд и группу, если захочет. Рё не смотрел прямо. Не нужно было. Он и так знал, где эта машина стоит, как знал, где находится выход из здания, где тянется провал лестницы и куда быстрее всего уйдёт человек, если внутри начнётся паника. Противная привычка Рейна всё просчитывать иногда заражала даже его, только Рё использовал расчёт не для порядка, а для того, чтобы знать, где порядок будет интереснее нарушить.
Телефон снова оказался в руке. Второе сообщение родилось не сразу. Он набрал одну фразу, стёр, набрал другую, фыркнул, потому что та вышла слишком прямой, а прямота годилась для ножа, но не для этого. В итоге написал коротко.

[Рё → Рейн]:
в вашей машине, наверное, ужасно скучно. никто не спорит с тобой, не портит план и раздражающе не дышит рядом с ухом.

Рё отправил и на этот раз всё же посмотрел на экран чуть дольше, хотя сам бы, конечно, отрицал это при любой попытке поймать его на ожидании. Сообщение не было провокацией. Формально. В нём не было ничего такого, что нельзя было бы списать на обычную привычку Рё издеваться, кусаться, проверять реакцию. Но под ним лежало всё то же, что лежало под их разговором у машины, под паузой после бампера, под обращением «Аники», которое теперь казалось куда правильнее. Ближе. Грубее. Фамильярнее. Достаточно семейно для постороннего уха и достаточно опасно для того, кто слышал, как именно Рё его произносит.
Рация снова ожила. — Внешний периметр подтверждён. Два тепловых сигнала на верхнем ярусе. Один у восточного окна. Возможное движение на первом этаже.
Рё поднял взгляд на здание, и улыбка сама вернулась на лицо, уже более собранная, внимательная, с тем внутренним щелчком, после которого раздражение переставало быть разговором и превращалось в действие. Вот оно. Наконец-то. Не кабинет отца. Не подарки. Не револьверы с двойным дном. Не бар, который ещё нужно будет заслужить. Просто здание, чужие тела внутри и возможность сделать этот вечер достаточно громким, чтобы утренний металлический привкус на языке наконец перебила кровь.
Он взял телефон в третий раз.

[Рё → Рейн]:
не усни там. я собираюсь вести себя как хороший мальчик, и это надо кому-то увидеть.

Отправив сообщение, Рё заблокировал экран и положил телефон в карман. На большее сейчас не стоило отвлекаться. Игра игрой, а люди внутри здания всё ещё имели наглость дышать, ждать, прятаться и, возможно, надеяться. Он проверил крепление ножа, поправил гарнитуру, взял с пассажирского сиденья перчатки и медленно натянул их, один палец за другим, с той аккуратностью, которая всегда появлялась у него перед хорошей работой.
В машине было тихо, но тишина очень быстро перестала быть удобной. Сначала Рё ещё держал на лице ту самую довольную улыбку, с которой смотрел на бетонную тушу здания и представлял, как внутри люди цепляются за остатки своей дрянной надежды. Потом телефон в кармане так и не дрогнул. Ни сухого ответа, ни даже раздражающего, идеально ровного замечания в стиле Рейна о том, что Рё опять пытается отвлечь его перед работой. Ничего. Рё медленно перевёл взгляд с верхних окон, достал телефон, проверил переписку, увидел собственные сообщения, оставшиеся без ответа, и угол его рта дёрнулся уже не весело, а зло. Он мог сколько угодно делать вид, что просто скучает, что провоцирует из чистого спортивного интереса, что ему всё равно: прочитал брат или нет, но внутри что-то неприятно коротнуло. Раздражённо. Рейн не отвечал, и это почему-то ощущалось не молчанием, а чужой рукой, убранной слишком рано.
Рё заблокировал экран, бросил телефон на пассажирское сиденье, тут же снова взял его, разблокировал, посмотрел на чат и тихо выдохнул через нос. Пальцы в перчатках легли на корпус слишком жёстко, пластик едва слышно скрипнул. Он ненавидел, когда его игнорировали, но от Рейна это бесило иначе: глубже, без привычной лёгкости, с которой можно было бы просто оскорбиться и переключиться на ближайшую доступную жертву. С другими всё было просто: не ответил, значит, не заслужил второго сообщения; не посмотрел, значит, можно заставить смотреть. С Рейном простых решений не существовало, потому что Рейн умел молчать так, будто это тоже форма прикосновения, и сейчас Рё начинал злиться именно на это. На то, что сидит один в машине, сам же выгрыз это одиночество, сам же отрезал брату возможность сесть рядом, а теперь бесится, что ему не отвечают.
Ну конечно, — подумал он, глядя на экран. Сначала я сам говорю ему ехать отдельно, потом хочу, чтобы он всё равно был здесь. Нормально. Очень здоровая, блять, семейная динамика.
Рация шуршала голосами, внешний периметр подтверждали, новые тепловые сигналы на верхнем ярусе называли буднично, но Рё слушал это вполуха, потому что внимание снова и снова цеплялось за телефон. Он набрал ещё одну фразу, стёр её, набрал короче, стёр и это тоже, потому что получалось слишком похоже на просьбу, а просить Рё не собирался даже у Рейна. Особенно у Рейна. Вместо этого он сжал челюсть, ткнул пальцем уже не в поле сообщений, а в значок вызова, и поднёс телефон к уху с таким выражением лица, будто собирался не звонить, а вскрывать чужую дверь ногой. Гудки пошли слишком спокойно, издевательски. Рё смотрел на тёмные окна здания через лобовое стекло, слушал этот ровный звук и чувствовал, как раздражение окончательно собирается в голосе. Когда вызов наконец сорвался в соединение с абонентом, он усмехнулся без всякого веселья и произнёс низко, лениво, но с явным наездом: — Ты там сдох что ли, Аники, или просто решил, что игнорировать меня перед зачисткой — ахуенная идея?

Рё почти успел улыбнуться. Почти. В первые секунды после соединения, когда голос Рейна наконец прорезал тишину в динамике, злость внутри него даже дрогнула в сторону привычной игры — той самой липкой, раздражённой, хорошо знакомой сцепки, где один молчит до последнего, второй лезет под кожу всё глубже, а потом оба делают вид, будто это обычная рабочая коммуникация перед зачисткой. Рё уже готов был вцепиться зубами в первое ровное слово, вывернуть его, испортить, бросить обратно брату в ухо с насмешкой и ядом, заставить этот холодный голос наконец треснуть хотя бы на один звук. Но вместе с голосом Рейна в трубку прорвался чужой всхлип. Резкий. Рваный. Влажный. Унизительно живой.
Рё застыл так резко, что тишина в салоне стала плотной, как вода перед утопленником. Телефон остался прижатым к уху, пальцы вокруг корпуса сжались до глухого скрипа, взгляд, ещё мгновение назад направленный на чёрные провалы окон склада, стал совершенно пустым. Пустым от той короткой, оглушающей паузы, в которой мозг ещё пытается понять, а тело уже всё поняло и приготовилось убивать. Чужой стон в машине с Рейном. В машине с ним. Рё услышал слова брата — ровные, сухие, почти скучные в своей издевательской рабочей интонации, услышал упоминание концентрации, объектов, сообщений, но смысл осыпался с них, как краска с ржавой двери. Остался звук. Чужой, сдавленный, сорванный с горла, пропущенный прямо ему в ухо так демонстративно, будто Рейн положил этот всхлип на язык. И воображение Рё, голодное, испорченное, больное до самой последней жилы, моментально сделало то, чего от него и ждали: достроило картину быстрее, чем разум успел вмешаться.
В тесном салоне чужого внедорожника было темно и душно, хотя Рё видел его только через расстояние, через стекло, через собственный бешеный мозг. Рейн сидит на заднем сиденье — спокойный, собранный, с этим своим лицом человека, который способен превратить любую мерзость в процедуру. Рядом с ним кто-то, судя по всему парень. И эта картинка в голове сразу стала грязной, неправильной, вывернутой в самую худшую сторону: чужая голова у бедра Рейна, чужие пальцы цепляются за сиденье, чужое горло ломается под его рукой, чужой рот слишком близко к тому месту, где Рё никогда, ни разу, даже в самых пьяных и уродливых ночах, не позволял себе оказаться. Чужое дыхание у его паха. Чужое тело, согнутое там, где места хватало только для приказа и подчинения. Чужой всхлип — рваный, мокрый, сдавленный, будто этот парень уже не понимал, от боли он захлёбывается или от того, как Рейн держит его, заставляя быть ближе, чем положено кому-либо.
А потом картинка сменилась на другую: ещё хуже, ещё ярче, будто кто-то в голове Рё вылил бензин в уже горящнй комнате. Рейн вжимает этого парня в сиденье, сжимает ему шею так же спокойно, как совсем недавно сжимал Рё волосы у затылка, наклоняется ближе, говорит что-то в ухо тем самым голосом, от которого у Рё под кожей всегда начинало трещать электричество, и чужой стон вырывается уже не от боли, а от того, что ему позволили быть выбранным. Рё увидел чужие колени на полу внедорожника. Увидел, как чужая ладонь ложится на бедро Рейна. Увидел, как Рейн смотрит сверху вниз — холодно, оценивающе, с тем страшным терпением, с каким умел наблюдать за теми, кто ломается. Увидел совершенно невозможную, отвратительную, выжигающую картину: брат, его брат, его Аники, позволяет чужому человеку оказаться там, куда все эти годы вели только взгляды, паузы, чужие тела в постелях, третьи рты и чужие руки, которыми они пользовались как ширмой, чтобы не тронуть друг друга напрямую.
Рё даже не сразу понял, что перестал дышать. Внутри него поднялось не раздражение и даже не ревность в том виде, в каком её можно было бы признать, пережить, выругать, залить алкоголем или сбросить в первую же драку. Это было куда грубее. Слепее. Голоднее. Будто кто-то открыл в нём клетку, которую Рейн обычно держал закрытой одним присутствием, и зверь, всю дорогу ходивший кругами, вдруг увидел открытую дверь. — Ты… — начал Рё очень тихо, но брат уже закончил свою фразу, бросил про десять минут, про хорошего мальчика, про машину и ожидание, а потом связь оборвалась. Экран погас. Салон автомобиля Рё остался таким же тихим, как секунду назад, только теперь эта тишина была уже не ожиданием. Теперь она была местом потенциального преступления. Рё медленно опустил телефон от уха. Смотрел на чёрный экран, где отражались его собственные глаза, и в этом отражении сразу исчезло всё человеческое выражение, оставив одну злую, тёмную, выжженную точку фокуса. Телефон полетел на соседнее сиденье с такой силой, что ударился о его край и отскочил в ноги. Рё не поднял его. Вся его кожа стала слишком тесной, мышцы вдоль спины собрались в один тугой, болезненный узел, а пальцы уже искали нож, ещё до того как он решил, что собирается делать.
Он понятия не имел, что собирается делать. Вот в этом и была проблема. Рё мог бы убить парня. Легко. До смешного легко. Открыть дверь, дойти до чужой машины, вытащить парнишку наружу за волосы, ткнуть клинок под челюсть и вскрыть его прямо на мокром асфальте, чтобы Рейн увидел, что бывает с вещами, к которым протягивают руки. Его руки. Мог бы сначала заставить его рассказать, что происходило в машине. Каждую секунду. Каждый вдох. Каждое движение. Мог бы слушать, как он захлёбывается словами, и всё равно не поверить, потому что воображение Рё уже успело сделать всё грязнее любой реальности. Мог бы убить Рейна. Эта мысль пришла следом, такая яркая, такая безумная, что от неё почти стало легче. Войти в его сектор, приставить нож к горлу брата, спросить, весело ли ему было играть в молчание и чужие стоны, посмотреть, дрогнет ли его идеальная холодная маска, если Рё наконец направит на него не взгляд, а лезвие. Он хотел убить их обоих. Нет, хуже. Он хотел, чтобы они оба поняли, за что.
Рё рывком открыл дверь, и влажный холод ударил в лицо, будто город попытался привести его в чувство. Бесполезно. Воздух пах бетоном, ржавчиной, выхлопом, мокрой пылью и надвигающейся бойней, но под всем этим Рё чувствовал совсем другой запах выдуманный, злой, почти галлюцинаторный: чужой страх в машине Рейна, чужое дыхание, чужая кожа, чужая попытка выжить рядом с тем, кто принадлежал не ему. Он вышел из внедорожника плавно, почти спокойно, и именно это спокойствие выглядело страшнее любого рывка. Дверь захлопнулась за спиной глухо. Нож оказался в руке без красивого жеста, без лишней демонстрации, просто выскользнул из ножен так естественно, будто всё это время ждал именно этого повода. Вторая машина стояла дальше, под углом к складу, в глубине серого промышленного сумрака. Рё видел её теперь слишком чётко. Видел тёмный корпус, стекло, открытую дверь. Видел, как из салона вываливается тот самый парень.
Слово «вываливается» подходило идеально. Мальчишка споткнулся о подножку, нелепо взмахнул руками, поймал равновесие слишком поздно и почти упал на асфальт. Взъерошенный. Дезориентированный. Бледный настолько, будто внутри машины у него действительно вынули душу и наспех вставили обратно. Одной рукой он держался за шею, на лице стояло то самое выражение лица человека, который ещё не успел понять, что с ним сделали, но тело уже запомнило. Рё увидел красноватые следы пальцев у линии челюсти, увидел сбившееся дыхание, увидел распахнутые глаза и в следующий миг мир сузился до этого мальчишеского горла.
Крыша поехала окончательно. Не треснула, не съехала на пару сантиметров, не дала предупреждающий скрип. Просто сорвалась с петель и улетела куда-то в чёртову промзону вместе с остатками здравого смысла. Рё пошёл к нему. Не побежал. Это было бы слишком щедро, слишком явно, слишком похоже на потерю контроля. Он пошёл ровно, быстро, с той гибкой, хищной уверенностью, которая заставила ближайшего бойца у машины отступить ещё до того, как тот понял причину. Вокруг что-то двигалось, кто-то говорил по рации, кто-то, возможно, пытался понять, почему один из братьев Ямада вдруг сменил направление, но Рё слышал только собственную кровь. Она шумела в ушах густо, горячо, почти сладко, перекрывая даже треск связи. Каждый шаг выравнивал ярость в теле, собирал её в руку, в пальцы на рукояти ножа, в улыбку, которая медленно, мерзко и совершенно ласково легла на лицо.
Парень поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть его. И это Рё понравилось. Страх должен был иметь глаза. — Ну привет, — сказал он мягко, дружелюбно, будто они встретились у бара, а не между машинами перед зачисткой, пока где-то в десяти метрах от них здание с беглецами ещё притворялось главной проблемой вечера. Мальчишка успел вдохнуть. Только вдохнуть. Рё взял его за грудки и впечатал в бок внедорожника с такой силой, что металл глухо отозвался под чужой спиной. Звук получился приятным. Правильным. Нож лёг под горло в ту же секунду, холодная кромка устроилась ровно там, где кожа тонкая, дыхание близко, а пульс выдаёт человека лучше любых слов. Рё прижал клинок без размаха, без спешки, только достаточно плотно, чтобы парень замер, а на коже сразу появилась тонкая белая линия давления. Ещё немного — и белая стала бы красной. Ещё чуть-чуть — и вся эта бесполезная мальчишеская шея открылась бы так легко, будто сама давно просилась. — Ты сейчас будешь очень умным, — продолжил Рё всё тем же ласковым голосом, наклоняясь ближе, и его улыбка стала шире, когда чужое дыхание сорвалось о лезвие. — Прямо самым умным мальчиком на этой парковке. Понял? Моргни, если твой мозг ещё там, где должен быть, а не вытек через ухо от восторга после короткой поездки с моим братом. — Парень моргнул. Быстро. Судорожно. Рё увидел, как двигается кадык под ножом, и давление клинка усилилось на волосок. — Вот так. Не глухой. Уже радует. — Он смотрел на него с интересом, но этот интерес был той самой лживой, сладкой посыпкой, под которой лежала чистая бойня. Лицо мальчишки вблизи оказалось совсем юным, с острыми скулами, слишком большими глазами, влажными от боли или страха, с губами, которые ещё хранили сбившееся дыхание после того звука в трубке. Рё поймал себя на том, что снова видит их в своей голове рядом с бедром Рейна, и ярость дала такой короткий, белый всплеск, что он почти рассёк кожу на его шее. Почти. Где-то справа двигался Рейн. Рё знал это без взгляда. Чувствовал, как всегда чувствовал его приближение, по изменению воздуха, по тому, как собственная злость мгновенно получила второй центр тяжести. Но сейчас он не повернул головы. Не подарил брату этого. Всё его внимание осталось на мальчишке, хотя каждое слово теперь предназначалось сразу двоим. — А теперь пообщаемся, — сказал Рё тише, и ласка из голоса ушла так резко, будто её срезали тем же ножом. — Что же ты делал в его машине? — Парень попытался открыть рот, но звук застрял где-то в горле. Рё чуть наклонил голову, внимательно, почти терпеливо, как человек, которому правда интересно послушать, хотя нож у чужой гортани говорил об обратном куда убедительнее. — Давай без этой драмы. Ртом ты уже звуки издавал, я слышал. Значит, пользоваться умеешь.
И вот это было уже грязно. Намеренно. Ядовито. Рё сам услышал, как фраза ударила по воздуху между ним и Рейном, как она вернула тот самый всхлип в общую тишину, вынесла его наружу, туда, где от него уже нельзя было отмахнуться так легко. Он хотел, чтобы Рейн услышал. Хотел, чтобы этот пацан услышал. Хотел, чтобы вся грёбаная парковка, вся штурмовая группа, бетонный склад, отец в своём кабинете, мёртвые родители в старой чикагской квартире, весь мир наконец услышал, насколько низко, насколько больно и насколько бешено Рё зацепило одним-единственным — чужим стоном. Парень сглотнул, и клинок тут же встретил движение, оставляя на коже тонкую красную точку. Совсем маленькую. Аккуратную. Рё посмотрел на неё, и на мгновение в нём вспыхнуло страшное желание провести дальше. Не глубоко. Пока ещё. Просто линию. Просто отметку. Просто показать Рейну, что шея у этого мальчишки тоже умеет открываться, если сделать пару точных движений. — Я задам вопрос попроще, — произнёс Рё, и теперь голос стал ниже, глуше, без прежней игры. — Ты стонал от боли, от страха или от того, что тебе понравилось? — Мальчишка дёрнулся всем телом, и Рё с удовольствием почувствовал этот рывок через ладонь, вцепившуюся в его одежду. Страх живого человека всегда был тёплым. Честным. В отличие от слов, оправданий и всей этой бесполезной дряни, которую люди обычно начинали выбрасывать из себя, когда понимали, что смерть стоит близко и улыбается лицом с красными волосами. — Ну что ты, тише-тише, — Рё почти пропел эту фразу, а потом улыбнулся снова — мило, чудовищно, с нежностью, от которой у нормального человека кровь должна отлить от лица. — Дёрнешься ещё раз — порежешься. А мне потом объяснять Рейну-сама, почему его новая маленькая игрушка сломалась до начала зачистки. Некрасиво выйдет, да же? Он же, кажется, хотел оставить тебя здесь. Беречь. Заботливый какой.
Последние слова он выдавил через улыбку, и именно на них рука дрогнула сильнее всего. Не от слабости. От избытка желания. Убить. Обернуться. Швырнуть парня под ноги Рейну. Спросить, понравилось ли ему слушать чужие стоны рядом с собой. Спросить, специально ли он опустил телефон, чтобы Рё услышал каждую унизительную деталь. Спросить, какого чёрта ему хватило одного мальчишеского всхлипа, чтобы представить всю грязь мира сразу, но ни одного грёбаного ответа на сообщения, чтобы не довести его до этого состояния. Он хотел ударить Рейна. Хотел укусить Рейна. Хотел воткнуть нож между ними обоими, чтобы наконец хоть что-то получило понятную форму. Вместо этого Рё прижал парня к машине сильнее и заговорил уже почти без улыбки: — Смотри на меня, пиздюк. На меня. Не на него. — Парень послушался мгновенно, хотя взгляд его всё равно рвался куда-то в сторону, туда, где стоял Рейн. Ошибка. Рё увидел это движение и оскалился. — О, так ты уже ищешь его глазами? — Голос Рё стал мягким до тошноты. — Быстро учишься. Очень плохо для тебя, но быстро. — Он приблизился ещё немного, так, что говорил почти в лицо, а нож под горлом держал парня в идеальной неподвижности. — Запомни кое-что, раз уж тебя сегодня почему-то решили взять с нами. На него можно смотреть, когда он сам разрешает. Дышать рядом с ним — когда воздух ещё остался после меня. А издавать такие звуки в его машине… — Рё сделал паузу, и в этой паузе его улыбка наконец сорвалась, уступая место такой чистой ярости, что лицо будто стало старше, острее, страшнее. — …хуёвая привычка. Я от таких быстро отучаю.
Где-то рядом стукнул ботинок по асфальту. Кто-то из людей, видимо, сделал шаг и тут же замер, сообразив, что вмешиваться между Рё Ямадой, ножом и объектом его ревности — это уже не смелость, а форма самоубийства. Рация продолжала шуршать, называя сектора, тепловые сигналы, готовность групп, но весь этот рабочий шум превратился для Рё в мутный фон. Его мир сейчас состоял из горла под ножом, тёмной машины за спиной парня и присутствия Рейна, которое приближалось с каждым ударом крови.
Рё наконец повернул голову. Не полностью. Достаточно, чтобы брат увидел профиль, нож, чужое горло, улыбку, которая уже совсем не притворялась милой. В глазах у Рё стояло то самое бешенство, ради которого, наверное, и был устроен весь этот маленький спектакль с чужим всхлипом и вывалившимся из машины новичком. Рейн хотел внешний раздражитель? Получил. Хотел проверить концентрацию? Вот она, вся, собранная в одну ебанную точку на чужой сонной артерии. — Развлекаешься, Аники? — спросил Рё низко, почти спокойно, и именно это спокойствие было самым плохим знаком. — Или мне тоже проверить твою концентрацию? — Он снова посмотрел на парня, чуть ослабил давление ножа, ровно настолько, чтобы тот мог сделать короткий, дрожащий вдох, и тут же вернул клинок на место, не позволяя этому вдоху стать свободой. — Ну что же ты молчишь, мицуго? — снова обратился он к мальчишке, хотя слова резали сразу по двоим. — Скажи ему спасибо. Он только что сделал тебя самым интересным человеком на этой парковке. Ненадолго, конечно, но всё равно редкая честь.
Рё улыбнулся, и на этот раз в улыбке не было ничего, кроме обещания. Зачистка могла подождать ещё некоторое время. Люди внутри склада могли сидеть в своей бетонной норе, считать патроны, молиться, надеяться, вспоминать матерей и придумывать пути отхода. Вечер никуда от них не денется. Рё уже знал, что войдёт туда злым настолько, что стены запомнят его шаги, но сейчас перед ним стоял другой вход. Уже открытый. Уже кроваво подсвеченный ревностью. И Рё, прижимая чужого парня к машине ножом у горла, совершенно искренне пытался решить, кого ему хочется порезать первым.
Рейн был достаточно близко, чтобы Рё наконец почувствовал его уже не как общую точку в пространстве, а как живое давление сбоку: холодное, ровное, раздражающе собранное. То самое давление, которое всегда удерживало его на краю и сейчас, что особенно бесило, продолжало удерживать даже тогда, когда Рё всей кожей хотел сорваться. Он видел брата краем зрения, видел тёмную фигуру, выверенную посадку плеч, эту его проклятую способность входить в чужое пространство так, будто он не тушит пожар, а проверяет температуру воздуха перед тем, как открыть окно. От этого хотелось ударить сильнее, чем от чужого стона в трубке. Хотелось, чтобы Рейн хотя бы раз выглядел виноватым, злым, задетым, живым до такой же степени, до какой сейчас Рё чувствовал себя и почти распоротым изнутри. — Подойди ближе, — произнёс Рё, глядя всё ещё на мальчишку, хотя слова были обращены к брату. — Давай, Аники. Ты же любишь всё контролировать с правильной дистанции. Вот она. Идеальная. Горло, нож, один лишний вдох, и весь твой маленький урок концентрации потечёт по двери. — Он чуть повернул клинок, заставляя парня вытянуться на носках и судорожно вцепиться пальцами в край машины. Тот испуганный, сорванный звук, который вышелиз него, был совсем коротким, почти придушенным, но Рё поймал его с жадностью и сразу же посмотрел на Рейна. Вот, мол. Слышишь? Такой же. Почти такой же. Только теперь этот звук принадлежал уже ему, Рё, лежал у него под рукой, под лезвием, под злостью. И если Рейн хотел играть чужими реакциями, Рё был готов показать, как быстро чужая реакция превращается в чужую кровь.
— Что, понравилось? — спросил Ямада и улыбка на его лице стала резкой, перекошенной, слишком открытой для их обычной игры в недосказанность. — Сидеть там в темноте, держать его за шею и слушать, как он скулит? Или это для меня было? Подарок? Проверка? Ты решил, что если отец утром раздавал нам красивые пукалки с намёком, то ты тоже имеешь право принести мне что-нибудь мерзкое в этот день? — Парнишка зажмурился, когда нож дрогнул у кожи. Рё это разозлило. — Глаза открыл, — бросил он ему почти ласково и тут же снова поднял взгляд на Рейна, не выпуская парня из хватки. — Пусть смотрит. Ты же хотел, чтобы он участвовал в воспитательной программе. Вот пусть учится. Первый урок: в машину к тебе садятся только те, кому хватит смелости поговорить после со мной. Второй: если кто-то издаёт такие звуки, пока я на другом конце связи, его шея автоматически становится моей проблемой. — Рё сам услышал, насколько больно, уродливо и откровенно прозвучала последняя фраза, и от этого злость взметнулась ещё выше. Потому что она выдала слишком много. Он хотел плюнуть этим Рейну в лицо, сделать вид, будто вся сцена держится на дисциплине, иерархии, приказах, принадлежности группы, на чём угодно, кроме того простого факта, что чужой стон в трубке прошёлся по нему как нож. Но слово уже сорвалось. Моя. Моя проблема. Моё горло под ножом. Мой повод сойти с ума посреди парковки за десять минут до зачистки.
Прекрасно, Рё. Просто ахуенно. Может, ещё на колени встанешь и попросишь не трогать чужих мальчиков при тебе?
Эта мысль почти отрезвила. Почти. Рё медленно вдохнул, и воздух прошёл через грудь рвано, с неприятным скрежетом, будто внутри у него действительно что-то перекосило. Он чуть ослабил хватку на вороте мальчишки, но нож оставил на прежнем месте. Уступкой это считать было рано. Скорее обещанием, что у Рейна есть несколько секунд, чтобы выбрать правильные слова или правильное движение.
— Зачем? — спросил Рё вдруг тише, и именно эта тишина прозвучала опаснее предыдущих угроз. — Зачем, Аники? Хотел, чтобы я вошёл туда злым? Поздравляю, я уже хочу разнести склад так, что от их беглецов придётся собирать кишки по стенам. Хотел, чтобы я озверел? Тоже получилось. Можешь поставить галочку в своём ебаном тактическом плане. — Он наконец повернулся к брату лицом полностью, и мальчишка оказался между ними как живая, дрожащая помеха. Рё держал его у машины одной рукой, второй прижимал нож к горлу, но смотрел теперь только на Рейна. В этом взгляде горело всё сразу: бешенство, боль, желание ударить, желание, чтобы Рейн подошёл ближе, и такая собственническая ярость, что обычные слова рядом с ней выглядели бы нелепой канцелярщиной. Ему правда хотелось убить парня. Но ещё сильнее хотелось, чтобы Рейн забрал у него эту возможность сам. Подошёл, взял за запястье, сказал то самое короткое слово, которое работало только у него одного, и тем самым снова доказал, что весь этот хаос всё ещё имеет центр. — Скажи мне, что он просто расходник, — произнёс Рё почти ровно. — Скажи, что ты взял его в машину потому, что тебе понадобилась игрушка, триггер для моего бешенства, а не потому, что тебе вдруг стало интересно. Потому что, клянусь, если ты сейчас хоть как-то криво улыбнёшься, я сначала вскрою его, а потом мы с тобой очень плохо поговорим уже без зрителей.
Парень под ножом дрожал теперь всем телом, но Рё уже перестал его замечать. Он видел только Рейна. Его лицо, его руки, его расстояние до себя. Видел, как легко брат может сейчас всё остановить, и ненавидел эту лёгкость до темноты в глазах. Ненавидел ещё сильнее за то, что сам ждал именно этого.

— Ну? — Рё чуть поднял подбородок, улыбаясь уже без веселья. — Давай, Ямада. Контролируй меня. Ты ведь ради этого так старался.

Рё ожидал чего угодно. В этом и заключалась самая мерзкая часть происходящего: он правда был готов почти ко всему, потому что рядом с Рейном его собственное воображение давно жило в состоянии перманентной боевой готовности, выстраивая десятки вариантов любого исхода ещё до того, как брат успевал двинуться. Он ожидал холодного приказа. Ожидал того самого тихого, режущего слова, после которого тело обычно вспоминало, где у него границы, а ярость, даже самая бешеная, начинала стягиваться обратно к центру. Ожидал, что Рейн перехватит запястье, отведёт нож, поставит его на место перед чужими глазами так чисто и сухо, что вся сцена у машины превратится в очередной пункт невидимого плана. Ожидал даже удара, если честно, потому что Рё слишком хорошо понимал, как далеко зашёл с ножом у горла этого мальчишки и с этим своим ядовитым, почти жалким требованием признать, что чужой всхлип был приманкой, расходником, дешёвой спичкой, поднесённой к уже открытому баку бензина. Но он не ожидал, что Рейн сорвётся. Именно сорвётся. Без красивого холодного обрамления, без идеальной паузы, без этого его проклятого умения превращать любое насилие в геометрию. В одну секунду Рё ещё стоял у машины с ножом в руке, с чужим страхом под лезвием и с собственным бешенством, собранным во рту до вкуса металла, а в следующую его запястье вспыхнуло болью от жёсткого перехвата, рука ударилась о дверцу, пальцы разжались сами, и звон упавшего ножа по асфальту прозвучал почти неприлично громко, словно кто-то сорвал с них обоих последнюю возможность притворяться, что это всё ещё про дисциплину, план, мицуго и предстоящую зачистку. Рё даже не успел выругаться; воздух вылетел из груди, когда Рейн дёрнул его на себя, протащил по боку машины, рванул дверь и втолкнул внутрь так резко, что тёмный кожаный салон принял его спиной, лопатками, затылком, всем телом сразу, как чёрная пасть, захлопнувшаяся раньше, чем жертва успела понять, что вообще-то сама всю дорогу просила её открыть. И вот тогда, уже в темноте, уже под тяжестью брата, уже с чужим коленом между ног и пальцами на горле, Рё впервые за этот проклятый вечер действительно растерялся.
Не испугался. Страх был бы проще, чище, даже забавнее, с ним можно было бы что-нибудь сделать: обернуть в злость, в укус, в удар, в очередное красивое безумие на публику. Растерянность оказалась хуже. Она выбила из него привычный ритм, на долю секунды оставив только расширенные зрачки, сбитое дыхание и тело, которое прекрасно знало ответ на происходящее раньше головы. Рейн прижимал его к сиденью всем весом, держал за горло так же, как до этого Рё держал мальчишку у машины, и от этого зеркала внутри что-то сорвалось вниз — горячее, тяжёлое, постыдно мгновенное. Джинсы стали тесными почти сразу, грубо и очевидно, и Рё почувствовал это с такой яростью, будто собственное тело только что предало его перед единственным человеком, перед которым предательство вообще имело значение. Он много раз представлял себе это. Слишком много, если уж быть честным, хотя честность в таких вещах всегда была той дрянью, которую Рё предпочитал давить каблуком, пока она ещё шевелится. Представлял Рейна над собой. Представлял зубы на губах, кровь во рту, его руки на собственных запястьях, сиденье, пол, стену, стол, любую достаточно твёрдую поверхность, о которую можно удариться, если Рейн наконец перестанет быть этим ледяным, невыносимо правильным чудовищем и станет просто живым. Представлял, как они сцепятся не как любовники из чужих дешёвых фантазий, а как два человека, которых с детства учили драться друг с другом, только однажды эта драка наконец перепутает все траектории: рот ко рту вместо удара, пальцы в волосах вместо захвата, колено между ног уже не для фиксации, а для того, чтобы оба перестали делать вид, что не знают, куда всё это ведёт. В его голове это всегда было грязно, грубо, зло, почти кроваво; не нежность, а столкновение, где каждый вдох похож на попытку победить, каждый поцелуй — на укус, каждое движение — на спор за право первым сломать другого и первым же собрать обратно. В голове это было проще. В голове Рё всегда знал, что скажет. В реальности Рейн нависал над ним, сорвавшийся, хриплый, с трещинами в этой своей мёртвой маске, и Рё вдруг оказался загнанным зверем, который сам загнал себя в угол, сам рвал цепь, сам лез на нож, а когда дверь клетки распахнулась, на мгновение забыл, как вообще надо бросаться на свободу. Горло под пальцами горело, воздух входил рывками, слишком узкими, чтобы насытить, достаточно широкими, чтобы не превратить всё в настоящую драку за жизнь. И это тоже бесило. Рейн рассчитывал даже удушье. Даже собственный срыв у него имел точную дозировку, словно он и в безумии оставался человеком, способным оставить Рё ровно столько кислорода, сколько нужно, чтобы тот чувствовал, понимал, злился и, хуже всего, хотел ещё. — Ты охуел… — выдавил Рё с хрипом, и фраза сорвалась грязно, совсем не так уверенно, как должна была. — Совсем, блять…
А потом рука Рейна пошла вниз. Вот это Рё пережил хуже всего. Не пальцы на горле. Не вес сверху. Не колено между ног, хотя тело на это ответило так откровенно, что от злости хотелось врезать брату лбом в лицо, лишь бы тот перестал видеть. Рука на внутренней стороне бедра, точный маршрут, слишком знакомый, слишком их, слишком глубоко прошитый в памяти, ударил по нервам так, будто Рейн залез не под одежду, а прямо в то место, где у Рё хранились все неназванные вещи. Это было интимнее, чем если бы ладонь брата легла ему на член через джинсы. Грязнее. Больнее. Потому что член, возбуждение, жёсткость под тканью — всё это можно было свалить на адреналин, на драку, на физиологию, на любое удобное животное оправдание. А шрамы на бедре не имели оправданий. Они были их маленькой уродливой религией, засечками, которые Рейн оставлял после чужих смертей, когда Рё нужно было вернуть в собственную кожу. Их никто не видел. Никто не имел права даже знать. Это место принадлежало Рейну так давно и так тихо, что само прикосновение сквозь ткань показалось почти обнажением. Пальцы вдавились в старые линии, и Рё захлебнулся воздухом. Не стоном. Он бы себе язык откусил за стон. Но тело дёрнулось под братом резко, некрасиво, бедро попыталось уйти от давления и одновременно податься к нему, и именно это противоречие взбесило Рё окончательно. Боль пошла вверх по нервам горячей, точной дугой, ударила в живот, в пах, в горло, в виски, и на какое-то жуткое мгновение вся сцена с мальчишкой, ножом и складом исчезла, оставив только их двоих, заднее сиденье, руку Рейна на шрамах и его губы так близко к лицу, что Рё видел каждую мелочь: линию рта, напряжение в челюсти, эту сломанную, живую, слишком настоящую эмоцию, которую сам же вытянул наружу.
Получилось, — мелькнуло в голове странно, почти глухо.
Я всё-таки вывел тебя. Я всё-таки…
Мысль оборвалась, когда Рейн сказал, что Рё — часть его самого. Не как красивая фраза. Не как угроза. Не как очередная холодная формулировка, которую можно высмеять, испачкать, разорвать на куски. Он сказал это так, будто положил ладонь внутрь грудной клетки Рё и сжал там что-то живое. От первой до последней капли больной крови. Подо мной. Понял меня? Рё смотрел на него снизу вверх, с собственным горлом в чужой руке, с бедром под чужими пальцами, с дико постыдным и очевидным возбуждением, натянувшим джинсы, и впервые за долгое время не знал, какой ответ спасёт его лицо. А спасать хотелось именно лицо. Не себя. Себя рядом с Рейном он спасать уже давно перестал. — Да ты посмотри на себя, Аники, — прохрипел он наконец, и голос вернулся не сразу, зато вместе с ним вернулась злость — любимая, родная, как нож в руке. — Стоило какому-то мальчишке оказаться у меня под ножом, и ты уже лезешь на меня в машине. Это я истерю? Правда? — Рё резко дёрнул бедром, пытаясь сбросить его руку с бедра, но движение вышло скорее судорожным, чем убедительным, потому что Рейн держал слишком точно, а боль в старых отметинах превращала каждую попытку вывернуться в новую вспышку. Тогда Рё пошёл другим путём. Он рванул корпусом вверх, насколько позволяла хватка на горле, ударил плечом в грудь Рейна, не чтобы сбросить окончательно, а чтобы сбить баланс, заставить брата переставить вес, потерять эту страшную, абсолютную уверенность хоть на секунду. Получилось частично. Достаточно для того, чтобы Рё вцепился пальцами в его куртку, сжал ткань у плеча и рывком потянул на себя, не отталкивая, а наоборот, приближая так резко, что их лица оказались совсем близко, почти опасно близко. — Под тобой, значит? — выдохнул он прямо ему в лицо, и улыбка получилась злая, сорванная, дрожащая по краю. — Сильно сказано. Особенно для человека, который лапает мои шрамы так, будто сам сейчас развалится, если уберёт руку.
Он должен был оттолкнуть Рейна. Должен был врезать ему по лицу, выбить воздух из лёгких, вывернуться из-под него, открыть дверь и выйти обратно на асфальт, где всё было бы проще: склад, враги, кровь, штурм, люди, которые умирают, если к ним правильно подойти. Но вместо этого Рё смотрел на рот брата и вспоминал все те разы, когда представлял, как будет, если расстояние исчезнет окончательно. Все разы, когда в сексе втроём он ловил взгляд Рейна поверх чужой кожи и сходил с ума от того, что брат смотрит именно на него, даже когда руки держат другого человека. Все разы, когда сам не мог кончить, потому что Рейн слишком надолго задерживался на третьем, и ревность превращала тело в камень, а злость — в бесполезный жар. Теперь третьего между ними больше не было. Новичок остался где-то снаружи — живой, бледный, лишний. А Рейн был здесь. Над ним. Сорвавшийся. Это оказалось страшнее любой фантазии. Фантазия всегда слушалась. Рейн — нет.
Рё внезапно рассмеялся. Тихо, хрипло, почти без воздуха, и в этом смехе было столько паники, замаскированной под издёвку, что сам он от этого разозлился ещё сильнее. — Ты же сам это сделал, — сказал он, дёрнув челюстью в чужом захвате, когда Рейн заставил его смотреть прямо. — Сам посадил его рядом. Сам заставил его скулить мне в трубку. Сам выкинул его из машины так, чтобы я увидел. А теперь читаешь мне лекцию про расходный материал? — Он резко вскинул руку, ухватил Рейна за запястье той руки, что держала его челюсть, и сжал пальцы до боли, вжимая ногти через ткань перчатки туда, где были вены. Вторая рука всё ещё цеплялась за куртку брата. Ноги, разведённые чужим коленом, почти бесполезно напряглись, и именно тогда Рё с острым, унизительным бешенством понял, насколько видно его возбуждение. Не в голове, не в намёке, который можно было бы потом списать на драку. Видно. Джинсы натянулись на паху слишком явно, тело выдало его полностью и взгляд Рейна рано или поздно всё равно туда упадёт, если ещё не упал. От этого захотелось укусить.
Так Рё и сделал. Не в губы. Не сейчас, потому что это было бы слишком прямым признанием, слишком окончательной катастрофой, а он ещё судорожно цеплялся за возможность назвать всё происходящее дракой. Он рванулся выше, насколько позволила хватка, и вцепился зубами в край челюсти Рейна: грубо, зло, оставляя боль, почти след, почти клеймо. Не прокусил до крови, хотя желание было. Задержался на секунду дольше, чем требовалось для отпора, потом отпустил и тут же ударил ладонью в грудь брата, заставляя их обоих качнуться на сиденье. — Не смей делать вид, что это только я больной, — прошипел он, уже дыша чаще, рвано, с яростью, которая никак не могла скрыть возбуждение, только делала его заметнее. — Ты сейчас выглядишь так, будто сам готов был смотреть, как я режу ему горло. Так что не надо мне про истерики и терпение. Ты хотел увидеть, как я съезжаю с катушек? Увидел. Понравилось? — Рё снова дёрнулся, на этот раз всем телом, уже без попытки сделать это красиво. Он не столько выбирался, сколько бросался на ограничение, как зверь на решётку, проверяя, где она поддастся, и Рейн, конечно, держал, потому что Рейн всегда держал. Именно это и доводило до белого шума. Именно от этого внутри всё выворачивало: он хотел, чтобы брат держал, и хотел разбить ему лицо за сам факт, что тот посмел держать. Он хотел оказаться под ним ещё сильнее, чем минуту назад, и хотел вывернуть всё так, будто Рейн его взбесил, загнал, вынудил, довёл, а значит, ответственность за стояк под джинсами, за это раскалённое напряжение в животе, за это почти болезненное желание дотянуться ртом до его рта лежит не на Рё. Он же просто реагирует. Он же просто сопротивляется.
Рё резко перехватил Рейна за ворот, дёрнул вниз и почти столкнул их лбами, заставляя расстояние между ртами стать таким маленьким, что любое следующее движение могло превратиться либо в удар, либо в поцелуй. Он замер именно там, в этой невозможной точке, глаза в глаза, дыхание в дыхание, с горлом, всё ещё ноющим от чужих пальцев, с бедром, горящим там, где под тканью пульсировали старые шрамы, с телом, которое уже безнадёжно выбрало сторону раньше, чем он успел собрать хоть какую-то защиту. — Моё место? — произнёс он глухо, почти шёпотом, и на этот раз в голосе стало меньше насмешки, зато больше голого, опасного жара. — Ты сам всю жизнь его держишь, а потом удивляешься, что я кидаюсь на любого, кто подходит слишком близко?
Он тут же пожалел о сказанном. Слишком прямо. Рё резко толкнул Рейна снова, уже злее, будто мог физически оттолкнуть от себя собственную фразу, и попытался провернуть корпусом, зацепить брата коленом, сменить положение, перевести всё обратно в возню, в драку, в привычный язык, где боль всегда звучала безопаснее признания. Салон оказался слишком тесным для нормальной борьбы, и от этого каждое движение становилось непристойным: бедро скользило о бедро, плечо билось о дверь, рука цеплялась за ремень, за куртку, за ткань, дыхание срывалось где-то между угрозой и почти стоном. Рё ударил Рейна предплечьем в грудь, тут же схватил за плечо, рывком поменял угол и почти сумел сдвинуть его с себя, но вместо освобождения получил новый всплеск жара от самого факта борьбы — жёсткой, тесной, агрессивной, ровно такой, какой она столько раз существовала в его голове. — Переломаешь мне руки? — он оскалился, хотя губы дрожали от бешеного дыхания. — Давай. Попробуй. Может, тогда я наконец поверю, что ты умеешь заканчивать свои угрозы чем-то кроме того, что лезешь ко мне руками под кожу. — Он снова попытался ударить, на этот раз целясь локтем в бок, но движение вышло смазанным, потому что Рё сам же вцепился в Рейна слишком крепко. Нелепо. Зло. Почти отчаянно. Он держал брата так, будто хотел оторвать от себя, и одновременно так, будто если Рейн сейчас отступит, салон разорвётся вакуумом. От этой двойственности становилось тошно. Хотелось крови, чтобы всё стало проще. Хотелось рта Рейна, чтобы всё стало окончательно хуже. — И убери свою ебанную руку с моей ноги, — добавил Рё резко, уже слишком поздно, потому что эта фраза прозвучала не как требование, а как попытка спасти последнее достоинство. — Это не ошейник, понял? Не поводок. Не кнопка, на которую ты можешь давить каждый раз, когда тебе хочется поставить меня на место.
Но сам он прекрасно знал, как это звучит. Знал, что рука Рейна на шрамах была именно кнопкой. Знал, что сработало. Знал, что если брат сожмёт пальцы там ещё раз, Рё либо врежет ему, либо сорвётся на звук, который будет куда хуже чужого всхлипа в трубке. И от этой возможности, от самого факта, что Рейн владеет таким простым, грязным доступом к его нервной системе, у Рё в глазах снова потемнело. Он вдруг перестал биться на одну секунду. Всего на одну. Не потому что уступил. Потому что в этой тесной темноте, среди запаха кожи, металла, адреналина, злости и чужого дыхания, Рё наконец увидел перед собой не идеального брата, не холодную стену, не того, кто всегда знает, как вернуть его обратно. Он увидел человека, которого сам довёл до срыва. Человека, чья маска треснула из-за него. Человека, который прижимает его к сиденью, держит за горло, давит на старые шрамы и говорит такие вещи, после которых назад уже почти некуда возвращаться. Шок накрыл второй волной, тише первой, тяжелее. — Ты правда сорвался, — сказал Рё уже тише, и в голосе впервые за всё время не хватило места для полноценной издёвки. — Из-за меня.
Это прозвучало удивлённо. Почти страшно. Потом Рё моргнул, будто очнулся, и тут же скривил рот, грубо возвращая себе привычную маску, пока Рейн не успел увидеть слишком много. Хотя тот уже увидел всё. Возбуждение. Растерянность. Жадность. Испуг. Собственное имя, вбитое куда-то под рёбра Рё глубже любого ножа. — Ну и что теперь, Аники? — он снова улыбнулся, но улыбка вышла рваной, слишком близкой к оскалу. — Запрёшь меня здесь, пока твои люди делают работу? Или всё-таки дашь мне выпустить кишки тем, кто прячется от нас в этой помойке?

Рё услышал признание раньше, чем успел придумать, куда его деть. Рейн действительно провоцировал его. Действительно хотел посмотреть, что произойдёт, если достаточно долго давить на ту единственную точку, где Рё всегда терял способность отличать угрозу от личного оскорбления, а личное оскорбление — от желания немедленно разорвать источник раздражения голыми руками. Эти слова должны были стать победой. Рё ведь именно этого и добивался почти весь день: ковырял холодную оболочку брата каждым движением, каждым мерзким «Аники», каждым сокращением дистанции, словно пытался доказать прежде всего самому себе, что под этой вылизанной дисциплиной вообще осталось что-то живое. Но следом прозвучало другое. Рейн хотел вытащить его из собственной головы. Вот эта фраза зацепилась глубже, чем Рё ожидал. Настолько глубоко, что первая реакция оказалась оскорблённая растерянность. Он смотрел на брата снизу вверх, всё ещё чувствуя давление его тела, следы пальцев на шее и горячую боль в бедре, и никак не мог решить, что именно его бесит сильнее: сама формулировка или то, насколько легко он понял, что Рейн имеет в виду.
Потому что Рё знал это состояние. Слишком хорошо. Когда другой человек становится фоновым шумом в голове, который уже невозможно выключить. Когда любое действие почему-то проходит через него, даже если он находится в другом конце города. Когда раздражение хочется вернуть адресату, просто чтобы тот тоже наконец почувствовал хоть часть того давления, которое сам создаёт одним существованием. Рё годами жил именно так и никогда не считал нужным называть это вслух, потому что признание ничего бы не исправило, только сделало бы всё ещё более уродливым. А теперь Рейн признался практически в том же самом. Не прямо. Не теми словами, которые Рё хотел бы однажды услышать в своих самых больных фантазиях. Гораздо хуже. Он сказал, что Рё сидел у него в голове достаточно глубоко, чтобы Рейн сознательно полез его провоцировать, захотел увидеть реакцию, получить внешний ответ на то, что уже слишком долго происходило внутри самого Рейна. И эта мысль обожгла Рё неожиданным удовольствием, которое тут же захотелось задушить, потому что оно было слишком похоже на удовлетворение собственника, наконец получившего подтверждение: да, ты там. Да, занимаешь слишком много места. Да, настолько много, что даже этот человек начинает делать глупости.
Уголок его рта медленно дёрнулся. — Так вот в чём проблема, — произнёс Рё хрипло, и в голос уже начинала возвращаться та самая ядовитая насмешка, которой он обычно закрывал всё слишком настоящее. — Я у тебя в голове засиделся? Надо же. А я думал, там кроме планов этажей, баллистики и списка моих косяков вообще никому места нет. — Он задержал взгляд на Рейне чуть дольше, чем требовала издёвка, и улыбка стала шире. — И что, помогло? — продолжил он тише. — Вытряхнул меня оттуда?
Вот это уже было гораздо ближе к привычному Рё. Превратить чужое признание в грязную шутку раньше, чем оно успеет сделать что-то с ним самим. Поддеть. Укусить. Вернуть брату его собственную уязвимость в такой форме, чтобы оба снова могли спрятаться за агрессией. Только теперь Рё слишком хорошо понимал: шутка всё равно ничего не отменяет. Рейн держал его в голове. И Рё, вместо того чтобы испугаться этой мысли, ощущал от неё болезненное удовольствие.
Когда пальцы на шее разжались окончательно, свободный вдох ударил по лёгким так резко, что Рё пришлось сглотнуть прежде, чем он сумел спрятать реакцию. Кожа под подбородком горела, в висках продолжала стучать кровь, а там, где совсем недавно лежала рука Рейна, осталась странная пустота, и именно она оказалась самым оскорбительным последствием всей драки. Рё несколько минут подряд пытался вырваться из этой хватки, бился против неё, кусал, толкал, провоцировал, а когда получил свободу — тело первым делом отозвалось ощущением, будто у него что-то забрали. Настолько мерзкая правда заслуживала немедленного уничтожения, поэтому он резко провёл ладонью по собственной шее, словно стирал след пальцев, и скривил губы.
Вот только попробуй решить, что я сейчас благодарен.
Рейн оставался рядом ещё несколько мгновений, и Рё чувствовал каждое из них слишком отчётливо. В салоне наконец появилось пространство для движения, но воспользовался им он далеко не сразу. Просто лежал чуть перекошено на сиденье, тяжело дыша, с растрёпанными волосами, воспалённым взглядом и слишком явным возбуждением, которое уже невозможно было спрятать даже от самого себя. Джинсы продолжали давить на пах, и всякий раз, когда взгляд случайно уходил вниз, Рё хотелось разбить головой стекло исключительно ради того, чтобы в теле наконец возникло ощущение, которое можно объяснить окружающим без пятнадцати лет семейной психотерапии и пары уголовных статей. Хуже всего было с бедром. Рейн уже убрал руку, а старые шрамы всё равно пульсировали под тканью, словно пальцы всё ещё были там, точно зная, где надавить, чтобы достать до какой-то внутренней проводки. Рё медленно согнул ногу, затем распрямил, проверяя ощущения, и от этой маленькой механики боль снова прошила мышцы вверх. Он замер, стиснул зубы и почти сразу понял, что память сохранит этот момент лучше, чем хотелось бы. Теперь каждый следующий раз, когда Рейн возьмёт нож и оставит новую черту после убийства, тело обязательно вспомнит совсем другое давление. Темноту машины. Колено между ног. Горло в руке. Хриплый голос у самого лица. Слова про его место рядом. Проклятая нервная система уже связала всё это в один узел, и развязать его без потерь теперь вряд ли получится.
Когда прозвучало обещание закончить разговор позже, уголок его рта медленно пополз вверх. Вот теперь стало интереснее. Рё вообще терпеть не мог отложенные угрозы, потому что они требовали терпения, а терпение всегда казалось ему крайне переоценённой человеческой добродетелью. Но это было другое. Рейн впервые сам оставлял между ними открытый долг, который невозможно будет списать на работу, на чужие глаза, на необходимость удержать брата от очередного убийства. Он буквально сказал: к этому вернёмся. И Рё вдруг понял, что хочет этого будущего разговора с такой силой, что раздражение мгновенно приобрело совсем иной привкус. — Обязательно закончим, — произнёс он тихо, почти мягко, и в этой мягкости снова начала проступать знакомая ядовитая улыбка. — Только потом не вздумай снова изображать человека, который внезапно вспомнил про здравый смысл. Ты сегодня и так переборщил с этим, Аники. И проебался.
Вторая фраза Рейна ударила куда точнее: делать вид, будто ничего не случилось, тот явно уже не собирался. Рё несколько секунд смотрел на него молча, и под привычной агрессией снова шевельнулось то нервное, непривычное состояние, которого он больше всего избегал именно потому, что оно делало его уязвимым. Вот теперь дороги назад действительно становилось меньше для маневра. До сегодняшнего вечера можно было сколько угодно прятать происходящее в старой системе объяснений. Они близнецы. Они слишком близки после пережитого детства. Они тренировались вместе. У них странные привычки. Рейн смотрит на Рё, потому что так проще получить удовольствие, а Рё бесится, когда брат увлекается кем-то третьим, потому что он собственник от природы и вообще ненормальный. Шрамы на бедре всего лишь их способ возвращать контроль после убийства. Пальцы в волосах — драка. Дыхание у губ — совпадение. Любую отдельную деталь можно было объяснить. Сегодня детали перестали существовать отдельно. Они сложились в картину. И Рейн только что отказался делать вид, будто её не увидел.
Сука.
Рё отвёл взгляд первым, потому что это единственное короткое движение ещё можно было выдать за раздражение. Провёл языком по кольцу, сжал челюсть и почувствовал, как брат наконец увеличивает расстояние между ними. Вот это оказалось смешным. Несколько минут назад Рё хотел выцарапать себе пространство силой, а теперь каждый сантиметр, на который Рейн отодвигался, раздражал так, словно тот демонстративно забирал обратно то, что уже успел дать. Захотелось схватить его за ворот и вернуть. Захотелось спросить, какого чёрта он начал, если теперь собрался первым закончить. Захотелось снова врезать, просто чтобы контакт продолжился и всё можно было свалить на очередной виток драки. Рё удержался. Это стоило ему больших усилий, чем многие убийства.
Рейн вышел первым, оставив дверь открытой на несколько мгновений, и влажный воздух промзоны ворвался в салон, смешавшись с тяжёлым запахом кожи, металла и адреналина. Рё остался внутри. Просто потому, что выйти сразу означало бы двигаться следом, а он отказывался подарить брату хотя бы иллюзию того, что после такой сцены будет послушно ходить за ним хвостом. Он досчитал мысленно до пяти. Потом до семи, потому что пять показалось слишком очевидным. На восьми понял, что ведёт себя как полный идиот, и зло пнул переднее сиденье носком ботинка. — Ебаная семейка, — пробормотал он себе под нос. Несколько секунд Рё приводил себя в порядок самым примитивным из доступных способов: поправил одежду, пригладил волосы пальцами, проверил гарнитуру, дважды глубоко вдохнул. Возбуждение уходить категорически отказывалось, но хотя бы перестало выглядеть настолько очевидным после того, как он сел ровнее и куртка легла удачнее. Шея саднила. Внутренняя сторона бедра горела. Там, где зубы совсем недавно сомкнулись на челюсти Рейна, собственная память услужливо возвращала ощущение чужой кожи во рту, и это оказалось ещё одним пунктом в длинном списке вещей, которые сегодня следовало немедленно перестать вспоминать. Поэтому, разумеется, он вспомнил первым делом именно это. А потом увидел через стекло Рейна. След от укуса тот даже не попытался спрятать. Рё замер с рукой на дверной ручке. Вот эта мелочь почему-то ударила сильнее всего. Не слова в машине, не признание в провокации, не обещание продолжить разговор. Он мог поднять воротник. Провести ладонью по скуле. Встать так, чтобы тень скрыла отметину. Любой человек, настолько привыкший держать внешность под абсолютным контролем, сделал бы это автоматически. Рейн оставил след открытым, а командир, подошедший с планшетом, конечно же, увидел. Рё заметил короткое движение чужого взгляда даже через стекло, и внутри одновременно поднялись две совершенно противоположные реакции. Первая требовала выйти и объяснить командиру, куда именно следует смотреть во время подготовки к операции, если тот хочет сохранить оба глаза. Вторая оказалась гораздо хуже. Рё понравилось. Понравилось настолько, что на губах сама собой появилась медленная улыбка, от которой отражение в стекле стало почти хищным. Его след. На лице Рейна. Видимый другим. Маленькая, почти детская в своей тупой собственнической логике вещь, от которой внутри вдруг стало тепло, будто Рё только что поставил подпись там, где годами запрещал себе даже признать наличие документа.
Вот же блядь.
Он открыл дверь и вышел. Холодный воздух помог ровно настолько, чтобы перестать чувствовать себя запертым в том самом салоне, однако ясности не добавил. Первым делом Рё нагнулся за ножом, всё ещё лежавшим у колеса после того, как Рейн выбил его из руки. Поднял клинок, провёл большим пальцем по плоской стороне, проверяя, цел ли край, и убрал обратно в ножны с особой аккуратностью. Жест был спокойным, но взгляд, который он бросил на ближайших бойцов, быстро объяснил всем заинтересованным, что обсуждение произошедшего сегодня в машине станет крайне вредной для здоровья формой досуга. Его взгляд снова нашёл Рейна почти сразу. Брат стоял рядом с командиром, смотрел в планшет, уже вернув себе привычный облик холодного, собранного стратега, и именно эта скорость перевоплощения заставила Рё усмехнуться. Несколько минут назад тот вжимал его в сиденье, держал за горло и говорил вещи, которых никогда раньше не произносил. Теперь перед окружающими снова существовал идеальный Рейн Ямада, полностью занятый схемой объекта. Почти идеальный. След на скуле портил композицию. Рё лениво прошёл языком по зубам.
Так даже лучше.
Когда прозвучал приказ выдвигаться, он двинулся к своей позиции без привычного театрального сопротивления, что само по себе наверняка выглядело подозрительно. План оставался прежним: восточный сектор для него, верхний уровень для Рейна, группы по периметру, блокировка выходов, короткий промежуток до полной темноты. Ещё утром Рё считал всю эту геометрию скучной, теперь же необходимость наконец заняться чем-то внешним казалась неким спасением. Внутри здания были люди, которые совершенно случайно оказались идеальным лекарством от избытка мыслей.
Проходя мимо Рейна, Рё чуть замедлился. Всего на долю секунды. Его плечо прошло достаточно близко, чтобы ткань коснулась ткани, однако самого контакта он брату в этот раз не подарил. Остановился рядом настолько, чтобы голос не пришлось повышать и окружающие услышали только при большом желании, после чего скосил взгляд на отметину собственной работы на чужой челюсти. — Тебе идёт, — сказал он негромко. Улыбка была слишком довольной для обычной насмешки. — Оставь. Пусть отец потом полюбуется, как прекрасно мы умеем работать в команде. — И сразу пошёл дальше, потому что ещё секунда рядом могла закончиться тем, что Рё снова забудет про десятки вооружённых людей вокруг. После машины он слишком хорошо понял одну вещь: дистанция между ними перестала быть безопасной в обе стороны. Раньше он бесконечно лез ближе именно потому, что был уверен в Рейне за двоих. Брат остановится. Брат рассчитает. Брат закроет дверь перед самой пропастью. Рё мог разгоняться сколько угодно, потому что где-то впереди всегда стояла эта холодная, упрямая фигура с поднятой рукой. Сегодня фигура шагнула навстречу. И это меняло абсолютно всё.
Подход к зданию занял считанные минуты. Группа расползлась по назначенным секторам тихо, профессионально, почти бесшумно, и Рё неожиданно поймал нужное состояние быстрее обычного. Внешний шум отступил, тело вспомнило работу, слух начал раскладывать пространство на отдельные детали: шаги вдалеке, движение ткани, щелчок предохранителя у человека за спиной, гул старой вентиляции внутри бетонной коробки, редкое капание воды. Нож сидел у бедра привычной тяжестью, новый револьвер находился в кобуре, хотя Рё всё ещё относился к нему как к красивому семейному анекдоту, который вряд ли сегодня получит право быть использованным.
Наушник тихо шипел каналом связи. Рё сразу услышал голосовые подтверждения остальных групп, но собственный доклад задержал на пару секунд дольше положенного, глядя вверх, туда, где тёмные окна второго уровня уже начинали сливаться с вечерним небом. Где-то там вскоре будет Рейн. Опять отдельно. Снова достаточно далеко, чтобы они могли перестать чувствовать дыхание друг друга и вернуться к нормальной работе. Вот только нормальной работы больше не существовало. На шее до сих пор горела чужая хватка. На бедре пульсировали шрамы. А в голове засело обещание продолжить разговор. Рё коснулся гарнитуры двумя пальцами и позволил себе ещё одну маленькую мерзость, потому что оставить всё совсем без последнего укуса оказалось выше его сил. — Восток на позиции, — произнёс он уже рабочим тоном, ровным, собранным, а потом после короткой паузы добавил значительно тише, так, чтобы смысл предназначался только одному человеку на общем канале: — И не переживай, Аники. Своё место я помню.
На этот раз улыбка появилась уже после слов. Рё вынул нож. Впереди темнел вход в здание, за которым чужие люди готовились продавать свои жизни настолько дорого, насколько позволят страх и количество патронов. За спиной ждали бойцы. Где-то сверху должен был пройти Рейн. Всё наконец становилось простым: углы, двери, движение, кровь. Мир снова возвращался к языку, который Рё понимал гораздо лучше разговоров о чувствах и обещаний. Только сегодня даже этот язык звучал иначе. Потому что раньше, входя в бой, Рё всегда знал, что после каждого убийства будет линия на внутренней стороне бедра и рука Рейна, возвращающая его обратно в тело. Теперь он знал ещё и то, как эта рука ощущается поверх старых шрамов, когда никакого ножа в ней нет. И это обещало стать проблемой куда серьёзнее ожидающих их внутри.

Рё понял, что всё пошло по пизде, примерно через семь минут после входа в здание. До этого момента здание даже пыталось соответствовать скучному плану Рейна, отчего происходящее начинало оскорблять Рё на подсознательном уровне. Восточный вход поддался быстро — первая дверь оказалась закрыта скорее для вида, чем всерьёз, двое людей впереди отработали углы достаточно чисто, а длинный бетонный коридор встретил группу запахом сырости, старого машинного масла и пылью, годами оседавшей на всём, чего здесь давно никто не касался. Свет с улицы почти сразу остался за спиной, растаяв в серой щели входа, и дальше пространство существовало отдельными островками: тусклая аварийная лампа под потолком, тонкая полоска из-под двери, отблеск чужого фонаря на металлической стойке. Каждое движение рождало собственное эхо, разносилось по помещениям и возвращалось уже искажённым, так что через несколько минут становилось сложно определить, где заканчиваются шаги своих и начинается чужое присутствие. Рё нравилось. Наконец-то. После машины, после рук Рейна, после всего того, что они успели друг другу сказать и почти сделать, ему отчаянно требовалось пространство, которое разговаривало понятным языком. Здесь никто не спрашивал, что он чувствует. Никто не предлагал закончить разговор позже. Бетон хотел оставаться целым, люди внутри хотели жить, Рё собирался испортить планы и одному, и вторым, а значит, впервые за этот день реальность снова становилась достаточно простой, чтобы перестать раздражать.
Он двигался впереди двух бойцов своей группы, хотя командир перед входом совершенно точно обозначил иную расстановку. Возможно, тот даже успел что-то сказать ему в наушник, только Рё уже прошёл первую дверь и решил, что поправлять ситуацию уже поздновато. Оружие пока оставалось в кобуре. Нож лежал в руке привычно, легко, почти успокаивающе, и большой палец время от времени скользил вдоль рукояти, словно проверяя присутствие старого знакомого. Подаренный револьвер отца оттягивал кобуру с другой стороны, напоминая о себе на каждом шаге с назойливостью вещи, которой очень хочется доказать собственную полезность. Потерпи, — лениво подумал Рё, сворачивая за очередной угол. Может, и до тебя сегодня очередь дойдёт.
Первый человек появился из бокового помещения настолько внезапно, что стоящий справа боец успел только вскинуть оружие. Рё оказался быстрее. Не выстрелил, хотя пистолет противника уже пошёл вверх; сократил оставшиеся два шага, отбил запястье наружу и врезался плечом в чужую грудь, заставляя мужчину налететь спиной на дверную коробку. Дерево хрустнуло, оружие выпало, а дальше всё действительно стало значительно приятнее. Нож вошёл под рёбра коротко, без широкого замаха, нашёл мягкое место между костями, и чужое лицо изменилось именно так, как Рё любил больше всего: сначала недоверие, будто тело ещё пыталось убедить хозяина, что подобного случиться с ним не могло, после — понимание, затем — паника. Рё удержал мужчину на ногах чуть дольше необходимого, поддерживая за плечо, пока тот пытался вдохнуть. — Тише, — произнёс он ласково, глядя ему прямо в глаза. — Люди тут, вообще-то, работают. — Только после этого выдернул нож и отступил. Тело сложилось у стены. Один из бойцов за спиной тяжело выдохнул. Рё повернул к нему голову. — Есть что сказать? — Парень быстро качнул головой. — Ничего.
— Вот и молодец. — Рё вытер лезвие о куртку мёртвого и двинулся дальше, чувствуя, как первая кровь наконец сдвинула что-то внутри в правильную сторону. Адреналин после машины всё это время сидел под кожей неподвижным, слишком горячим комком, не находя выхода. Теперь напряжение начало растекаться по мышцам, становясь рабочим, привычным, полезным. Шея всё ещё напоминала о пальцах Рейна тупой болезненностью, внутреннюю сторону бедра временами простреливало от одного неудачного шага, но даже это здесь ощущалось иначе. Не как слабость. Скорее как фон, от которого Рё становился внимательнее. Первая засечка за сегодня уже заработана. Мысль возникла сама, и вслед за ней рука на мгновение замерла. Рейн. Вот кого сейчас категорически следовало выкинуть из головы. Рё едва заметно оскалился, продолжая двигаться, потому что сама ирония была настолько мерзкой, что почти нравилась. Несколько минут назад он издевался над братом за признание, что засел у него в голове, а теперь стоило увидеть первую кровь, как собственный мозг тут же услужливо подсовывал внутреннюю сторону бедра, нож в чужих пальцах и всё то, что случилось в машине. — Сука, — пробормотал он себе под нос.
— Что?
Рё даже не сразу понял, что один из людей принял это на свой счёт. — Я сам с собой разговариваю. Тебе пока повезло.

Дальше план начал разваливаться быстро. Сначала впереди раздалась очередь, которой там вообще быть не должно было. Несколько пуль прошили деревянную перегородку, одна ударила в стойку с мерзким визгом, заставив группу рассыпаться по укрытиям. Рё успел уйти в боковой проём, одновременно вытаскивая пистолет, и ответил в ту сторону двумя короткими выстрелами. Первый выбил кусок бетона рядом с чужим плечом, второй заставил силуэт исчезнуть из прохода. После этого началось движение сразу с двух сторон. И вот теперь стало действительно весело. Они пришли убивать людей, которые предположительно сидели в норе и ждали смерти. Вместо этого получили подготовленное сопротивление, несколько дополнительных стволов, перекрытые проходы и противника, который хотя бы пытался думать. Рё почувствовал, как лицо само растягивается в улыбке, и даже короткая команда в наушнике от одного из бойцов звучала теперь приятнее музыки.
— Справа двое!
— Вижу.
Ямада соврал. Первого увидел только после движения, второго вообще определил по вспышке выстрела, но разбираться с такими деталями можно было и попозже. Рё метнулся за низкую бетонную перегородку, дождался следующей очереди, поднялся ровно между сериями и ответил. Человек справа дёрнулся, ударился плечом о стену и исчез. Второй успел уйти глубже в помещение.
— Этот мой.
— Вакадана, стойте, там—
Рё уже вошёл. Комната оказалась бывшим складским офисом, заставленным старыми металлическими шкафами, коробками и разбитой мебелью. Противник знал, что Рё идёт следом, и ждал за первым рядом стеллажей. Выстрел прошёл так близко, что ухо мгновенно заложило, а горячий воздух от пули полоснул по лицу. Рё отшатнулся чисто рефлекторно, почувствовал короткую резкую боль над скулой и уже по тому, как что-то тёплое потекло к виску, понял, что кожа рассечена. Это было скорее оскорбительно, чем опасно. Он провёл пальцами по щеке, посмотрел на кровь на перчатке и тихо рассмеялся. — А вот теперь ты мне нравишься.
Человек за стеллажом ничего не ответил.
— Да ладно тебе. Я комплименты редко делаю, радуйся.
Шаг слева. Рё выстрелил в металлическую стенку шкафа, заставляя противника рвануть в другую сторону, и сразу пошёл наперерез. Там уже хватило ножа. Мужчина попытался поймать его руку, получил коленом в живот, согнулся, и Рё вогнал клинок сбоку под нижнюю челюсть с раздражением, потому что после удачного попадания по лицу ожидал от него немного большего. Когда тот упал, Рё присел рядом, вытянул нож и осторожно провёл перчаткой по рассечённой скуле. Кровь шла, но несильно. Скорее длинная царапина, начинавшаяся ближе к виску и уходившая по верхней части щеки. Через несколько часов опухнет. Завтра, вероятно, расцветёт синяк. Рё посмотрел на мёртвого. — Рейн тебя бы не похвалил. — Мысль пришла слишком естественно. Он раздражённо щёлкнул языком и поднялся. На этот раз имени в наушнике уже никто не услышал, потому что связь внезапно захлебнулась помехами. Сначала появился шорох. Затем — обрывки голосов. Кто-то пытался сообщить о движении на первом уровне, другой канал наложился сверху, несколько слов Рё вообще разобрать не смог. Он коснулся гарнитуры, попробовал вызвать свою группу, получил в ответ рваный треск.
— Повторите.
Помехи.
— Восток, ответьте.
Ещё несколько секунд бессмысленного шума. Рё остановился посреди коридора.
— Аники?
Тишина. Вот это ему уже не понравилось. Рё повторил вызов другим каналом. Потом ещё раз. Ничего. Связь могла умереть по сотне скучных технических причин, особенно внутри бетонного здания, забитого металлом, старыми коммуникациями и людьми, которые явно подготовились к приходу Куротсуру лучше, чем предполагала разведка. Разум это понимал. Остальная часть Рё уже начинала злиться. Он попытался вызвать Рейна снова.
— Рейн.
Пустота.
— Аники, твою мать, ответь.
На этот раз в голосе уже появилась та неприятная интонация, после которой его люди обычно старались найти решение быстрее, чем Рё найдёт виноватого. Никакой реакции.
Верхний уровень. Он наверху. У него группа. Он знает, что делает.
Рё сделал ещё несколько шагов.
Он, блять, всегда знает, что делает.
В этот момент где-то дальше по зданию прогремел взрыв. Пол коротко дрогнул под ногами, с потолка посыпалась пыль, а затем коридор накрыло настоящей серой волной, будто старый бетон наконец решил рассыпаться целиком. Рё успел прикрыть лицо локтем и отвернуться, когда поток пыли ударил в глаза и рот. Где-то рядом закашлялся один из бойцов, кто-то выругался, сверху раздался тяжёлый грохот падающей конструкции. Видимость рухнула почти мгновенно. Рё выругался уже вслух. — Все на месте?!
Ответили двое. Третий голос прозвучал значительно дальше, из соседнего прохода. Один отсутствовал. Рё вытащил фонарь, но свет сделал ситуацию только хуже: белый луч упирался в плотную пыль и превращал её в непрозрачную стену. Пришлось выключить.
— Нужно отойти к входу.
Рё повернул голову на голос.
— Нужно закончить работу.
— Связи нет, мы понятия не имеем, что наверху и—
— Вот именно. Поэтому я иду дальше.
Человек рядом умолк. Рё прекрасно понимал, как это звучит. И прекрасно понимал, что причина внезапного желания двигаться глубже имеет довольно мало общего с задачей отца. Документы, беглецы, остатки сопротивления — всё это внезапно стало вторично. Рейн не отвечал. Вот и всё. Этого хватало. Он разделил оставшихся людей у развилки, двоих отправил проверить боковой проход и выход к лестнице, сам пошёл дальше с одним бойцом. Через несколько минут потерял и его. Не драматично, даже скучно: новый огонь из соседнего помещения, необходимость разойтись по разным укрытиям, обход через две комнаты, после которого коридор оказался пуст. Рё вызвал человека по имени, ответа не получил и решил, что взрослый вооружённый мужчина разберётся с собственной жизнью самостоятельно.
С Рейном подобная логика почему-то отказывалась работать. Это раздражало. Очень. Он двигался дальше быстрее, чем следовало бы в такой видимости, ориентируясь преимущественно на слух. Несколько раз в темноте мелькали силуэты, и каждый раз тело реагировало раньше мысли. Один человек получил пулю в грудь. Второму Рё прострелил бедро, а когда тот упал и потянулся к оружию, добил уже ножом. Третий оказался своим и успел произнести имя прежде, чем Рё поднял ствол.
— Вакадана! Свой!
— Поздно представился.
Парень побледнел.
— Шучу.
Судя по его лицу, смешнее не стало.
Дальше боеприпасы начали заканчиваться. Рё заметил это с лёгким удивлением, потому что перестал считать выстрелы ещё минут десять назад. Один магазин ушёл полностью, второй почти закончился, запасной остался последним. Нож за это время успел покрыться кровью дважды и снова стать относительно чистым после чужих курток. Новый револьвер всё ещё сидел в кобуре нетронутым. Подарок отца терпеливо ждал своего дебюта. Рё на ходу сменил магазин и пошёл дальше.
Пуля в бок прилетела спустя несколько минут. Он услышал выстрел почти одновременно с ударом, почувствовал резкий толчок справа под рёбрами и на мгновение решил, что получил полноценное попадание. Тело развернуло, плечо ударилось о стену, дыхание сорвалось, а боль пришла на секунду позже — горячая, широкая, совершенно отвратительная. — Блять. — Рё опустил взгляд. Ткань куртки была прорвана сбоку, под ней быстро расползалось тёмное пятно. Он сунул пальцы под край, ощупал рану и сразу понял: пуля прошла по касательной. Разодрала кожу и мясо вдоль бока, возможно, достаточно глубоко, чтобы потом понадобились швы, но внутрь не вошла. Дышать можно. Двигаться можно. Значит, вопрос закрыт. Человек, который стрелял, выглянул из-за угла ещё раз. Рё застрелил его в лицо и сплюнул на пол возле него. — Взаимно, ублюдок.
Кровь из раны неприятно стекала под одеждой, прилипала к коже, при каждом повороте корпуса вспыхивала новая боль, зато в голове внезапно стало удивительно ясно. Возможно, именно за это Рё всегда любил физическую боль больше душевной: она знала своё место. Бок болит потому, что в него попала пуля. Щека горит потому, что её рассекло. Всё просто. Никаких братских признаний, никаких взглядов, никаких вопросов о том, почему чужая рука на старых шрамах ощущается интимнее любого секса. Он прижал ладонь к боку, проверил количество крови, решил, что пока не умрёт, и двинулся дальше.
Потом связь умерла окончательно. Даже помехи исчезли. Вот тогда Рё впервые по-настоящему почувствовал тревогу. Она не выглядела как тревога. У него вообще большинство нормальных человеческих чувств проходили через какой-то кривой внутренний фильтр и выходили наружу агрессией. Поэтому вместо страха за брата Рё начал двигаться быстрее. Вместо желания убедиться, что Рейн жив, он поймал себя на том, что хочет убить каждого человека в этом здании просто за сам факт существования стены между ними. Вместо мысли «с ним могло что-то случиться» мозг выдавал значительно более удобное: если кто-то наверху хотя бы поцарапал Рейна, Рё лично выяснит, сколько отдельных кусков можно сделать из человеческого тела до того, как оно перестанет считаться человеком. Это помогало. Почти.
Он добрался до лестничного пролёта, который на схеме должен был вести к центру здания, и обнаружил вместо нормального прохода бетонную кашу из обрушившихся плит, арматуры и деревянных конструкций. Пришлось обходить. Следующий коридор вывел куда-то совершенно не туда. Потом ещё один поворот, лестница вниз, помещение с выбитыми окнами, снова коридор. Здание потеряло геометрию, которую им показывали утром. Или Рё просто перестал её замечать. Вероятнее второе. Ему было плевать. Несколько раз он звал Рейна вслух, прекрасно понимая весь идиотизм поступка в здании, где оставались вооружённые враги. Ответа не получил. — Убью тебя сам, — пробормотал Рё, обходя очередную бетонную колонну. — Только попробуй сдохнуть раньше.
Один из беглецов решил, что речь относится к нему. Он выскочил из соседнего проёма с ножом. Это было оскорбительно. Рё перехватил его предплечье, позволил лезвию пройти рядом с собственным плечом, врезал лбом в переносицу и после короткой возни впечатал человека лицом в стену. Тот дёрнулся, попытался развернуться, получил локтем в висок и сполз вниз. Рё мог бы закончить быстро. Настроение было плохое. Поэтому быстро не получилось. Когда через минуту он поднялся, дыхание стало тяжелее, кровь на перчатках снова оказалась свежей, а внутри наконец чуть стихло. Рё посмотрел на нож и неожиданно подумал, сколько новых шрамов Рейн должен будет оставить ему после сегодняшнего дня. Мысль ударила настолько болезненно, что улыбка исчезла.
Должен будет.
Именно так. Будущее время. Рё цеплялся за него с упрямством, которого никогда бы в себе не признал. Рейн должен будет увидеть его бок и сказать что-нибудь раздражающе спокойное про отсутствие самосохранения. Должен будет посмотреть на лицо, оценить рассечение, возможно, совершенно бесцеремонно взять за подбородок, чтобы повернуть к свету. Должен будет достать нож позже — уже после, и выяснить, сколько сегодняшних смертей Рё посчитает своими. Должен будет закончить тот разговор, который сам обещал закончить. Так что умереть он не имел права. Вопрос закрыт.
Рё продолжил идти. Спустя ещё несколько минут его пистолет щёлкнул пустым затвором. Он посмотрел на оружие с искренним раздражением. — Предатель.
Запасных магазинов больше не было. Вот теперь пришлось вспомнить про отцовский подарок. Револьвер вышел из кобуры тяжёлым, холодным и неприятно красивым даже в этой грязи. Рё покрутил кистью, привыкая к другому балансу. Отец утром говорил что-то про выбор владельца и последствия. Тогда это казалось очередной стариковской попыткой завернуть угрозу в философию. Сейчас Рё захотелось рассмеяться. — Ладно, кумитё, — тихо произнёс он, проверяя барабан. — Посмотрим, насколько честный у тебя подарок.
Шесть патронов. После всего здания это казалось почти роскошью. Он убрал пустой пистолет, оставил нож в свободной руке и пошёл дальше уже с револьвером. Тьма становилась плотнее. Где-то взрывом окончательно вышибло остатки аварийного света, пыль висела в воздухе тяжёлой взвесью и садилась на ресницы, кожу, кровь на щеке. Каждый вдох царапал горло. Бок болел сильнее, потому что ткань постоянно тёрлась о рану, но боль помогала считать шаги. Поворот. Пустой проход. Лестничная площадка. Где-то наверху движение. Рё остановился. Звук был настолько слабым, что обычный человек, вероятно, списал бы его на осыпающийся бетон. Рё замер, чуть наклонил голову и прислушался. Шаг. Пауза. Ещё один. Кто-то находился выше. Кто-то тоже остановился. Рё медленно поднял револьвер. Своих здесь по плану быть уже не должно. Его группа осталась позади или ушла другим проходом. Рейн должен был находиться выше и совершенно в другой части здания, если этот чёртов склад ещё хоть немного соответствовал утренней схеме. Связи нет. Видимость отсутствует. Предупреждать человека на лестнице о собственном присутствии — отличный способ получить пулю первым. Рё тихо выдохнул. Ни голоса. Ни движения. Он сделал шаг. Человек наверху тоже сместился. Вот теперь тело решило всё за него. Прицел поднялся чуть выше. Рё видел только расплывчатый тёмный силуэт через пыль и темноту, отдельное движение плеча, руку, в которой что-то блеснуло металлом. Оружие. Палец лёг на спуск. На мгновение возникло странное ощущение. Настолько короткое, что Рё даже потом не смог бы нормально объяснить, что именно произошло. Не мысль. Не узнавание. Не звук голоса. Силуэт оставался чужим, лица он не видел, расстояние и пыль стирали любые детали. Но где-то глубже зрения, глубже логики, глубже всего, чему их учили годами, внутри возникло сопротивление. Как будто тело знало что-то, чего голова ещё не успела понять.
Рё выстрелил. Одновременно сверху ударил второй выстрел. Два звука слились в один чудовищный хлопок, раздробились эхом о бетон, и мир на секунду исчез в белой вспышке. Рё резко дёрнул головой. Чужая пуля прошла настолько близко, что воздух ударил по волосам у виска, а затем где-то за спиной осыпался бетон. Его собственный выстрел ушёл выше силуэта и выбил кусок стены рядом с чужой головой. Рё замер. Несколько секунд после выстрела он слышал только звон в ушах. Потом понял. Промахнулся. Он, блять, промахнулся. Рё медленно опустил револьвер на несколько сантиметров и уставился в темноту так, будто та только что оскорбила всю его родословную. — Ты серьёзно?.. — Его губы растянулись в совершенно неверящей улыбке. — А вот это уже, блять, было обидно. — Он оглядел револьвер с таким выражением, будто виноватым был исключительно кусок дорогого отцовского металла. — Первый же выстрел из тебя, и я мажу? Всё, папин подарок, ты официально переоценён. Идёшь нахуй.
Тёмный силуэт наверху оставался на месте. Рё почувствовал, как раздражение возвращается вместе с азартом. Отлично. Раз огнестрел решил выставить его идиотом, существовал старый проверенный способ исправить репутацию. Он опустил револьвер чуть ниже и вытянул нож. — Ладно, красавчик, — произнёс он уже человеку наверху, голосом весёлым после нескольких минут чистой мясорубки. — Тебе сегодня очень повезло. Я обычно второй шанс не даю, но раз эта пукалка решила опозорить меня перед нами двумя, придётся сделать всё так, чтобы не было живых свидетелей. Ну кроме меня, разумеется.
Рё шагнул на первую ступень. Бок тут же отозвался острой болью, и он поморщился, однако продолжил подниматься, держа нож чуть в стороне, готовый рвануть вперёд, как только силуэт окажется достаточно близко. — Давай, ну не стесняйся, а. Я даже постараюсь—
Следующий шаг приблизил его к площадке. Пыль чуть разошлась. Первой Рё увидел руку. Потом — оружие. Потом — линию плеча, слишком знакомую даже в темноте. И наконец лицо. Он остановился. Так резко, что подошва ботинка скрипнула по бетонной ступени. Нож остался поднятым. Револьвер всё ещё лежал в другой руке. Несколько бесконечно длинных секунд Рё просто смотрел. На Рейна. На кровь, тёмную на одежде у левого плеча. На ремень, которым тот перетянул руку. На револьвер в правой руке — такой же, как у него самого. На выбоину в стене рядом с его головой. Потом, медленно, против собственной воли, взгляд Рё сдвинулся к бетонной поверхности за своей спиной, туда, где за мгновение до этого ударила пуля Рейна.
Две пули.
Два промаха.
Рё стоял совершенно неподвижно. В его жизни существовало крайне мало вещей, которым он доверял безоговорочно. Собственным рукам. Ножу. Инстинкту. Рейну. И где-то очень близко к этому списку — их способности попадать туда, куда они целятся. Они оба только что нарушили последнее правило. Одновременно. Рё медленно поднял глаза обратно на брата. — …Аники? — Впервые за весь день это обращение прозвучало совсем иначе. Без издёвки. Без грязного подтекста. Почти неверяще. Ему понадобилась ещё секунда, чтобы понять вторую вещь. Рейн ранен. И вот тут всё мистическое, невозможное, почти пугающее осознание двух синхронных промахов мгновенно отлетело в сторону. Лицо Рё изменилось. — Какого хуя?!
Он преодолел оставшиеся ступени уже быстро, плевать хотел на собственный бок, на нож, на то, что несколько секунд назад собирался вскрыть стоящего наверху человека. Взгляд приклеился к крови на плече брата, и внутри начала подниматься та особенная ярость, которая всегда приходила вместе со страхом за Рейна и поэтому была вдвое злее обычной. Но на полпути Рё снова замер. Посмотрел на свой револьвер. На револьвер Рейна. На дыру в стене рядом с собой. Потом на выбитый бетон рядом с головой брата. Губы дрогнули. Не в улыбке. Скорее в попытке понять реальность, которая внезапно перестала соблюдать собственные правила. — Мы оба промахнулись.
Фраза прозвучала тихо. Почти глупо. Рё моргнул, всё ещё глядя на Рейна. И только после этого до него окончательно дошло, насколько невозможным было то, что только что произошло.

Рё сперва решил, что собственное тело его обманывает. Вокруг всё ещё висела пыль, оседала на волосах, ресницах, коже, смешивалась с кровью на рассечённой скуле и липкой тёмной полосой, расползающейся под одеждой вдоль правого бока. В ушах после двух одновременных выстрелов стоял тонкий металлический звон, а в голове продолжала крутиться одна и та же невозможная мысль: оба промахнулись. Он видел выбоину в бетоне рядом с Рейном, знал собственную руку, и никакого разумного объяснения происходящему у него по-прежнему не появилось. Можно было свалить всё на дым, пыль, усталость, боль, хреновый свет и подаренный отцом револьвер, который Рё уже мысленно объявил виновником половины семейных проблем, только внутри слишком отчётливо сидело другое знание. Палец дрогнул раньше, чем мозг понял, кто находится перед ним. Этого уже хватало, чтобы выбить землю из-под ног. А потом Рейн его обнял. Вот тут Рё окончательно перестал понимать, в какой именно момент сегодняшний день свернул куда-то совсем в ад.
Объятие оказалось настолько чуждым всей их привычной системе координат, что первое мгновение Рё попросту застыл внутри него, оставив руки опущенными вдоль тела, всё ещё с оружием и кровью на пальцах, будто мозг отказался принимать новые данные. С Рейном можно было драться. Можно было сцепиться до синяков, впечатать друг друга в стену, перехватить запястье, выкрутить руку, придавить к сиденью, сжать горло. Можно было молча сидеть рядом после убийства и позволить ему провести лезвием по коже, оставляя очередную тонкую линию среди старых. Можно было делить чужую постель, чужие руки и чужие рты, глядя друг на друга поверх третьего тела так долго, что этот тиетий начинал ощущаться случайным реквизитом. Обнимать друг друга они, оказывается, не умели. Точнее, Рё точно не умел. Его тело отреагировало на это как на захват, только привычной угрозы внутри захвата не нашлось. Плечо Рейна оказалось рядом с лицом, грудь прижалась к его груди, живое тепло пробилось даже через слои грязной одежды, и Рё в первую секунду напрягся так сильно, что рана под рёбрами тут же отозвалась горячей болью. Он втянул воздух сквозь зубы, собираясь сказать что-нибудь мерзкое, потому что мерзость сейчас могла бы спасти остатки его достоинства, однако слова застряли.
Он меня, блять, обнимает.
Мысль прозвучала в голове почти по-детски. Рё медленно поднял одну руку. На мгновение она зависла у спины Рейна, словно принадлежала человеку, который впервые увидел механизм и пытается понять, куда нажать. Затем пальцы всё-таки легли на ткань его одежды. Сначала осторожно. Потом крепче. Это тоже было ошибкой. Под его ладонью находился Рейн. Живой. Тёплый. Раненый не слишком сильно, судя по крови на плече и тому, как тело держало левую сторону. Человек, в которого Рё несколько секунд назад стрелял из револьвера с намерением убить. Человек, который выстрелил в него в ответ и тоже каким-то невозможным образом отправил пулю мимо. До Рё вдруг дошло, насколько близко всё произошло к другому финалу. От этой мысли его пальцы на спине брата сжались сами. — Ебаный ты придурок… — выдохнул он куда-то рядом с плечом Рейна, и привычная издёвка в голосе вышла слабее обычного, уступая место злости, которую Рё всегда использовал вместо страха. — Я тебя сейчас сам пристрелю. Уже нормально, с двух метров, чтобы без этих мистических семейных фокусов. — Это помогло. Совсем чуть-чуть. А затем губы Рейна коснулись его шеи. Рё замолчал резко. Просто замолчал посреди вдоха, будто кто-то нашёл внутри него выключатель и коротко нажал.
Контакт оказался маленьким. Почти невинным, если мерить его обычными человеческими категориями, которые к ним всё равно никогда нормально не подходили. Чужое дыхание скользнуло по коже первым, затем — губы, тепло которых Рё ощутил слишком ярко на фоне холодной пыли и собственного пота, коснулись места чуть ниже линии челюсти. Этого хватило. По телу прошёл такой мгновенный горячий разряд, что на несколько секунд Рё забыл про простреленный бок. Про рассечённую щёку. Про кровь, пропитавшую одежду. Про людей, которые вполне могли оставаться где-то в соседних помещениях. Про отца, зачистку, документы, револьверы, вообще весь окружающий мир, который вдруг сжался до нескольких сантиметров кожи на шее.
Сука.
После машины Рё уже знал, как быстро тело способно предать его рядом с Рейном. Тогда можно было сослаться хотя бы на драку, на чужое колено между ног, на захват, на адреналин. Сейчас оправданий становилось значительно меньше. Всего одно прикосновение губ, и низ живота снова стянуло знакомым тяжёлым жаром, который почти сразу ушёл ниже. Джинсы после беготни, крови и боли и без того казались тесными, а теперь собственная эрекция стала настолько очевидной, что Рё хотелось одновременно рассмеяться и ударить Рейна головой в стену за одну только способность доводить его до такого состояния каким-то жалким прикосновением к шее. Он чуть запрокинул голову. Сам. Ровно настолько, чтобы открыть больше кожи. Осознал это через секунду и яростно сжал зубы.
Вот же шлюха.
Мысль была адресована самому себе и почему-то только сильнее развеселила. Рё резко ухватил Рейна за одежду у поясницы и притянул теснее, почти превращая объятие обратно во что-то, что можно было бы назвать захватом при достаточной наглости. Так становилось проще. Если держишь человека слишком крепко, всегда можно соврать, что собирался его толкнуть. Если дыхание срывается из-за боли, никто не обязан знать, какая часть этого сбившегося ритма принадлежит совсем другому ощущению. — Ты сейчас серьёзно решил… — начал он хрипло, но договорить снова не получилось. Пальцы Рейна добрались до раненого бока. На этот раз реакция получилась совсем откровенной. Рё дёрнулся всем корпусом, резко втянул воздух, а ладонь на спине Рейна стиснула ткань так сильно, что костяшки отозвались болью. Рана вспыхнула сразу по всей длине — от правого бока вверх под рёбра и куда-то глубже, где тупая пульсация после выстрела мгновенно стала острой. Но боль пошла поверх уже разогретых нервов и перепуталась с остаточным возбуждением настолько мерзко и правильно, что вместо обычного рыка из горла вырвался сдавленный, низкий звук. Рё сам услышал его. И замер. Несколько секунд он смотрел куда-то поверх плеча Рейна с выражением лица человека, которому только что нанесли личное оскорбление невероятного масштаба. Потом очень медленно перевёл взгляд на него. — Даже не думай, — произнёс он тихо. Предупреждение получилось бессмысленным. Рейн уже всё услышал. Рё чувствовал это так же ясно, как тепло ладони рядом с раной и собственный пульс, отдающийся под ней. Скрывать происходящее дальше было приблизительно так же эффективно, как прятать пожар под салфеткой.
Он перехватил запястье Рейна. Сначала будто для того, чтобы убрать руку от повреждённого места, однако вместо этого задержал её там ещё на мгновение, прижал плотнее и тут же зажмурился от вспышки боли, которая прошила тело насквозь. — Блять… — Теперь он уже рассмеялся. Тихо, зло, почти неверяще. — Ну конечно. Именно туда. У тебя какой-то врождённый талант находить место, куда надо нажать, чтобы я захотел одновременно тебя трахнуть и убить? — Фраза сорвалась раньше внутреннего цензора. Рё открыл глаза.
Заебись...просто двенадцать из десяти, блять.
После сегодняшнего дня скрывать что-либо, пожалуй, действительно становилось бессмысленно. Он всё-таки отвёл руку Рейна от раны, только пальцы продолжил держать на его запястье. Отпускать почему-то хотелось меньше всего. Вокруг оставалось слишком много пространства, слишком много темноты, слишком много возможностей снова потерять его из виду. После того выстрела Рё внезапно обнаружил в себе совершенно новое, отвратительное желание физически убедиться, что Рейн находится рядом каждую следующую секунду.
Когда тот попытался увлечь его дальше, туда, где их наконец могли найти свои и оказать помощь, Рё сделал несколько шагов. Один. Второй. На третьем бок прострелило сильнее, заставив его немного согнуться, но даже это вызвало только раздражение. Какая-то разумная часть сознания прекрасно понимала происходящее: они оба ранены, здание всё ещё может оставаться опасным, связь работает через раз, люди снаружи наверняка уже ищут их. Им требовалось выбраться, остановить кровь, позволить кому-нибудь нормально обработать плечо Рейна и его собственный бок. Звучало отвратительно разумно. Рё остановился. Просто встал посреди пыльного коридора, заставляя руку, которую всё ещё держал, натянуться между ними. Внутри него всё кипело слишком сильно, чтобы сейчас спокойно выйти наружу, сесть перед каким-нибудь медиком и позволить сегодняшнему дню закончиться бинтами, антисептиком и отцовским отчётом. Рейн несколько минут назад был неизвестным силуэтом под его прицелом. Рейн промахнулся. Обнял его. Коснулся губами шеи. Рё до сих пор чувствовал это место так отчётливо, будто там остался ожог. К чёрту помощь.
Он резко потянул Рейна за захваченное запястье обратно. Движение вышло сильнее, чем следовало при простреленном боку, и Рё тут же поплатился за это вспышкой боли, но позволил ей только перекосить улыбку. Вторая рука уже ухватила Рейна за ворот, и дальше всё произошло с той стремительностью, которой Рё всегда доверял куда больше разума. Он развернул его к ближайшей стене, шагнул следом и толкнул в бетон, одновременно вклиниваясь в его пространство всем телом. Не так сильно, как мог бы. Раненое плечо Рейна он всё-таки помнил. Это раздражало особенно. Даже полностью сорвавшийся Рё продолжал автоматически рассчитывать, какую сторону брата можно впечатать в стену, чтобы не сделать ему хуже. — Нет, — сказал он близко, тяжело дыша после рывка. — Вот это твоё вечное «сначала закончим дело, потом разберёмся» сегодня идёт нахуй.
Ладонь на вороте поднялась выше, легла к шее. Большой палец оказался под челюстью Рейна там же, где совсем недавно на его собственной коже лежали чужие губы. Рё смотрел на него долго. Слишком долго для драки. Слишком близко для обычного разговора. Бетон за спиной Рейна был серым от пыли, на его одежде темнела кровь, на собственной — тоже. Оба выглядели как люди, которым следовало сейчас думать исключительно о том, сколько именно крови они уже потеряли. Вместо этого Рё видел только лицо напротив и опять, как в машине, чувствовал этот страшный момент, когда агрессия больше не могла нормально скрывать то, что находилось под ней. — Ты меня обнял, — прошептал он вдруг. В голосе прозвучало такое искреннее удивление, что Рё сам нахмурился. — Вот это меня сейчас почему-то бесит сильнее всего. — Пальцы на шее чуть сжались. — Потому что я, блять, понятия не имею, что мне с этим делать, Аники.
Наконец. Какая-то форма правды, пусть и вырванная через зубы. Он мог остановиться здесь. Дать Рейну ответить. Отойти. Вернуться к той самой помощи, которая через несколько минут станет уже действительно необходимой. Рё посмотрел на его губы. И вся разумность закончилась. Он поцеловал Рейна так, как и представлял себе все эти годы: совершенно без умения делать это нормально. Никакой осторожной проверки, никакой медленной попытки понять: разрешено ли, никакой красивой романтики, которой Рё всё равно никогда не доверял. Он дёрнул Рейна за ворот на себя и врезался ртом в его рот почти как в драке: жёстко, зло, с тем избытком накопленного напряжения, которое уже физически невозможно было удержать внутри. Кольцо в губе больно прижалось к коже, зубы столкнулись, собственная рана в боку тут же вспыхнула от движения, и Рё только сильнее прижался к нему, будто боль окончательно убедила, что происходящее реально. Вот. Вот этого он хотел. Именно так.
Все те годы, когда он представлял первый поцелуй и каждый раз отказывался даже мысленно делать его мягким, оказались правы хотя бы в одном: это действительно было похоже на драку. Рё целовал так, словно пытался отобрать у Рейна воздух и доказать ему что-то одновременно, ладонью удерживал шею, второй рукой крепко вцепился в одежду на здоровой стороне, прижимая его к стене своим телом. Возбуждение, уже успевшее немного отступить под болью и адреналином, вернулось почти мгновенно — горячей тяжестью члена натянув джинсы — и теперь скрывать его смысл было совершенно бессмысленно. Между ними уже и так осталось слишком мало пространства для лжи. Через несколько секунд Рё сам оборвал поцелуй. Всего на несколько сантиметров. Дыхание сбилось окончательно, губы горели, бок пульсировал так сильно, что перед глазами на миг поплыло, но на лице всё равно появилась та самая бешеная, живая улыбка, которую Рейн знал лучше остальных. — Ну, — выдохнул Рё ему в губы, словно продолжал спор, начатый несколько часов назад у машины. — И кто из нас теперь ведёт себя как истеричка?
Собственная попытка перевести всё обратно в издёвку получилась жалкой. Рё это понял. И вместо того чтобы отступить, опять приблизился, только теперь остановился прежде, чем их губы соприкоснулись. Лоб касался лба брата, дыхание смешивалось, рука на шее оставалась на месте, большой палец лениво прошёлся вдоль линии челюсти, где ещё совсем недавно оставался след его укуса. — Я чуть тебя не пристрелил, — сказал он значительно тише. — Ты чуть не пристрелил меня. А потом вместо того, чтобы хотя бы нормально наорать, полез меня обнимать.
Улыбка дрогнула.
— Ты вообще понимаешь, что после таких мероприятий со мной так делать нельзя? — Рё понимал иронию собственных слов лучше кого-либо. С ним вообще мало что «можно» было делать по нормальным правилам. А Рейн всю жизнь почему-то обладал отдельным разрешением нарушать каждое из них. Боль в боку снова прокатилась под рёбрами, заставляя дыхание на секунду оборваться. Рё чуть дёрнулся, инстинктивно прижал локоть к ране, но от стены отступать так и не стал. В этот момент помощь окончательно превратилась для него во что-то далёкое и абстрактное, существующее где-то в следующей реальности, после того как они разберутся с тем, что уже несколько часов разрывает их обоих изнутри. Потому что если сейчас выйти отсюда, если позволить людям окружить их, развести по разным машинам, перевязать, отвезти обратно, поставить между ними отца, отчёт, врачей, охрану, стены дома и привычный порядок Куротсуру, Рё знал себя достаточно хорошо: он снова начнёт прятаться за привычными словами. И Рейн тоже. Сегодня они уже слишком далеко зашли, чтобы дать этой трусости ещё один шанс. Рё вновь ухватил его за ворот, только теперь рывка почти не было. Скорее предупреждение, приглашение и угроза одновременно. — Помощь подождёт, — произнёс он, глядя Рейну прямо в глаза. — Ты сам сказал, что мы этот разговор закончим. — Он наклонился ближе, провёл носом вдоль чужой скулы, касаясь кожи, и остановился возле уха. — Так заканчивай, Аники. — А потом чуть отстранился, оставляя между ними несколько сантиметров и всё то бешеное, горячее напряжение, которого теперь наконец хватало на двоих.