Буквально неделю назад в его контору заглянул знакомый антикварщик.

Тот самый мистер Барнабас Мур, у которого Скай нередко приобретал какую-нибудь диковинку для своего дома. Это был не просто деловой визит. Скайлар видел это сразу. Ему было свойственно подмечать такие детали, как участившееся дыхание, сбитый ритм, нервозность, сквозившая в каждом жесте. От заламывания пальцев до мечущихся взглядов. Валентайн был обучен этому задолго до того, как открыл собственное агентство. Он умел читать людей. Когда-то это было частью его профессии, теперь стало частью его натуры. Состояние антикварщика ему категорически не понравилось. Но почему-то в тот момент Скаю показалось, что он не должен задавать вопросов. Что-то затравленное в лице Барнабаса кричало о том, что любое неосторожное слово может спугнуть его. И Скайлар, обычно не склонный к деликатности, вдруг решил проявить тактичность. Молча выслушал. Молча принял заказ. Молча проводил до двери.

Антикварщик просил срочно найти женщину — свою бывшую любовницу, которая в прошлом месяце покинула их общий дом, не потрудившись даже прихватить с собой никаких личных вещей, кроме документов. Она просто исчезла с радаров. Но ходили слухи, что она все еще находится в Чикаго. Просто хорошо прячется. Очень хорошо. Так хорошо, что даже человек, знавший ее много лет, не мог отыскать ее след. Да, тогда Скайлар не стал задавать лишних вопросов. Не спросил, почему женщина сбежала, бросив все. Не спросил, чего именно Барнабас боится. Не спросил, кто еще знает о том, что антикварщик обратился в агентство "Валентайн". Единственное, что можно предсказать в жизни — это ее непредсказуемость. Теперь же он стоял на похоронах Барнабаса Мура и думал о том, что давно было пора научиться простой истине: все вопросы всегда возникают своевременно, насколько бы глупо и неуважительно они ни звучали. Если бы он не решил соблюдать тактичность, если бы спросил то, что его интересовало, возможно, сейчас ему не пришлось бы стоять здесь. Не пришлось бы из-под темных очков наблюдать за тем, как плачет дочь антикварщика. Совсем юная, потерянная, сжимающая в руке мятую салфетку, которую ей кто-то заботливо вложил в ладонь. Не пришлось бы ловить на себе недоверчивые взгляды присутствующих. Этих людей, что косились в сторону незнакомца с подозрением, смешанным с едва скрываемой неприязнью. Не пришлось бы прислушиваться к десяткам их шепотов, разваливаясь при этом буквально на куски от необходимости держать лицо, но продолжая методично, упрямо, целенаправленно выискивать в этом гуле какую-то истину.

Был ли среди этих людей убийца? Были ли соучастники? Были ли те, кто успел задать Барнабасу те самые вопросы, которые не задал он? И, самое главное, черт возьми, знал ли кто-то из них, что антикварщик перед смертью наведывался в контору "Валентайн"? Мертвым уже не помочь. Это Скайлар усвоил давно, еще когда только начинал работать, когда был просто стажером с определенным родом занятий и определенными навыками. Мертвые могут быть только отомщены. Это — да. Это он умел. Но думать сейчас нужно было о живых. О тех, кто, возможно, по вине его учтивости и понимания, его чертовой несвоевременной деликатности, находится теперь в опасности. Он слушал. Вслушивался. Разделял шумы. Шаги по гравию, сдержанные всхлипывания, шорох ткани. Разделял голоса один за другим, анализировал, отбрасывал. Но в этих самых голосах не было ничего примечательного. Ни единой нити, за которую можно было бы зацепиться. Провожающих Мура в последний путь куда больше, чем вопрос его смерти, волновали открытые коленки спутницы самого Валентайна. И уголок губ Ская едва заметно, раздраженно дрогнул, когда чуткий слух уловил очередной едкий комментарий в адрес стоящей рядом с ним женщины. В целом же Скайлар оставался внешне спокойным и ничем не поколебимым. Впрочем, как всегда. За годы работы он научился держать лицо так, что даже самые проницательные собеседники не могли прочесть его истинных эмоций.

Но Чарли знала. Всегда знала.

Словно почувствовав его напряжение, или, возможно, услышав то же, что слышал он, именно в этот момент она сделала шаг ближе. Скайлар почувствовал, как аккуратная тонкая рука обвивает его собственную. Теплые пальцы легли поверх его ладони, сжались едва уловимо, почти невесомо. Он не противился. Не отстранился. Напротив, стал чуть ближе, прижимаясь бок о бок к девушке. Доверие между ними ковалось совсем не годами, но отчего-то было крепче, чем можно было бы представить, если смотреть на них со стороны. Она для Ская из тех, кого не называют "бывшая". Она — близкая. Не только сердцу, но и к остаткам того, что люди обычно называют душой. Хоть временами он и сомневался, что таковая у него вообще имелась. Даже до того как он влез в эту профессию. Но с ней эти сомнения отступали, становились тише, почти исчезали. И это то немногое, за что он все еще держался в этом мире. За этими раздумьями и попытками прислушаться к тому, что говорят вокруг люди, Валентайн не заметил, как священник закончил свою стандартную речь. Что-то о вечном покое и лучшем мире, в который сам Скайлар не верил, и гроб опустили в землю. Глухой стук дерева о дно прозвучал как финальная точка. Голоса стали чуть громче. Наконец-то "гости" на чужих похоронах перестали обсуждать таинственную незнакомку и начали выражать соболезнования дочери антикварщика. Фальшиво, как показалось Скаю. Или это просто его паранойя, обострившаяся после всего случившегося?

— Не то чтобы я нуждался сейчас в чьих-то ухаживаниях, но тебе ли не знать, что у женщин я пользуюсь не меньшей популярностью, чем у мужчин? Не будет одних — найдутся другие. Так всегда было и будет. — Наверное, ответ звучит слишком серьезно. Но по легкой улыбке, тронувшей его губы, несложно понять, что это не так. Нет, в его словах есть какая-то истина. Циничная, выстраданная годами, но оттого не менее правдивая. Однако сказано это было отнюдь не для того, чтобы как-то уязвить Чарли. Просто будничный разговор. Разговор двух людей, которые понимали друг друга без лишних объяснений. Разговор на похоронах человека, о котором, как оказалось, они не знали совершенно ничего. Вот эта мысль уже была серьезной. И в некотором роде удручала Ская. Он думал, что это совсем не так. Ведь с Барнабасом они общались довольно давно и нередко выпивали по выходным. По его выходным. Выходных в арсенале Валентайна не имелось как таковых. Работа частного детектива не подразумевала отпусков, а его натура и вовсе почти не нуждалась в отдыхе. Но для антикварщика он всегда находил время. — Просто поверить не могу... — Скайлар разочарованно выдыхает и достает из кармана пальто телефон. Экран загорается, высвечивая несколько пропущенных уведомлений. Неважно, все неважно.

Небо затянулось тяжелыми тучами, поднявшийся весенний ветер потянул за собой запах дождя. Влажный, густой, обещающий затяжной ливень. Возможно, тот уже накрыл какую-то часть города и теперь медленно подбирался сюда. Став нежеланными гостями на чужих похоронах, в довесок ко всему не хотелось еще и угодить под ливень. Хотя, признаться честно, Скайлару было плевать на дождь. Его беспокоило другое. — Они все как будто "чистые"... — произносит он, не поворачивая головы, адресуя слова Чарли. — Все до одного. Все их разговоры неумолимо сводятся к твоему декольте и сантиметражу юбки. — В голосе скользит легкий укор. Не то чтобы он действительно ругал свою спутницу. Чарли одевалась так, как считала нужным, и он никогда не позволял себе диктовать ей, что носить, но... Всегда имелись эти "но". И теперь он искренне жалел, что люди так безнадежно предсказуемы в своей пошлости и что чужие мысли невозможно прочитать, как бы этого ни хотелось. Сейчас это умение пришлось бы весьма кстати.

— Подождем. — После короткой паузы. — Мне нужно оставить нашу визитку его дочери. Сейчас она вряд ли захочет разговаривать, а настаивать мы не имеем права до тех пор, пока она не обратится к нам напрямую. Пока расследование не прикрыто полицией, наши руки связаны. — Но пока никто не видит, пока Чарли смотрит на него, а он смотрит на медленно расходящуюся толпу скорбящих, ладонь Ская чуть крепче сжимает ее пальцы. Единственный жест. Единственное признание в том, что он не так спокоен, как хочет казаться. Что смерть Барнабаса Мура — это не просто закрытое дело и потерянный клиент. Это личное. Это то, за что он намерен заставить кого-то ответить. Когда-нибудь он научится задавать вопросы вовремя. Но не сегодня. Сегодня у него есть только долги. И первый из них — это выяснить, кто стоит за смертью антикварщика, пока следующей жертвой не стал кто-то еще. И, возможно, пока эта следующая жертва не стоит сейчас рядом с ним, обвивая его руку своими тонкими пальцами и делая вид, что не слышит чужих шепотов за их спинами.

Скайлар любил Чарли. Любил нежно. Любил искренне. Любил настолько, насколько вообще может себе позволить человек, чья жизнь давно выстроена вокруг работы, полюбить такую же, как он, женщину, пойманную в ту же бесконечную рабочую ловушку. Любил ее непосредственность, любил ее открытость и абсолютную беззлобность в отношении него лично. Он часто думал о том, что если бы они встретились в немного другое время и при других обстоятельствах, возможно, между ними все могло бы сложиться иначе. Совсем иначе. Так, как складывается у обычных людей. С совместным завтраком по утрам, с глупыми ссорами из-за немытой посуды, с планами на будущее, которое они могли бы делить на двоих, не оглядываясь на ту грязь, из которой оба вылезли. Но судьба распорядилась по-своему, и Скайлар давно перестал злиться на нее за это. В конце концов, его устраивало и то, что они имели сейчас. Точный тычок острого локотка прямо под ребро заставил его потерять концентрацию и, боже, даже привычно серьезное выражение лица. Скай тихо рассмеялся, мягко перехватывая ее руку, чтобы оставить на тыльной стороне ладони девушки короткий, почти невесомый поцелуй. Теплый жест. Благодарность. Поддержка. Та, в которой он сейчас нуждался, даже если не подавал виду. После этого он снова обратил свое внимание на стоящую чуть поодаль дочь антикварщика. Людей вокруг нее становилось все меньше. Некоторые и не подходили вовсе, ограничивались тем, что оставляли цветы на свежей могиле и сразу уходили в сторону машин, кутаясь в воротники курток. Начинал срываться дождь. Мелкий, противный, весенний. Тот самый, что пробирает до костей даже через самую плотную ткань. Им бы тоже не мешало двигаться ближе к заезду на кладбище, чтобы спрятаться в машине. Но у Валентайна еще были дела. Поэтому он и оставил Шарлотту, надеясь, что та пойдет в сторону импровизированной стоянки, а сам двинулся в сторону скорбящей.

Аннабель. Мать Скайлара звали Аннабель. Это имя он произносил про себя редко. Как старый шрам, который не болит пока не коснешься. И сейчас, когда в памяти снова отразились ее мягкие черты лица, что-то в груди снова сжалось. Он скучал по ней так, как скучают по человеку, с которым так и не успел попрощаться. Но теперь он шел к другой женщине, совсем юной, с тем же именем, что царапало его изнутри, и Скай сам не заметил, как его шаг стал чуть медленнее. Анна Мур. Дочь антикварщика. Он иронично усмехнулся про себя, когда впервые услышал ее имя от Барнабаса. Его позабавило не только то, что имя дочери звучало созвучно с именем его собственной матери, но и то, что он сам когда-то звал ее Анной. Это давно забытое совпадение вызвало в нем не менее смешанные чувства, чем те, что он испытывал сейчас, наконец-то встречая ее вживую. Он много слышал о ней от ее же отца. Мужчина отзывался о дочери очень тепло. С той самой грустной гордостью, какая бывает у родителей, которые любят своих детей больше, чем те, вероятно, того заслуживают. И, пожалуй, сейчас, на этой кладбищенской поляне, она была единственной, кто не смотрел на них с Шарлоттой с подозрением. Потому что, как оказалось, знала их.

— Здравствуйте, мистер Валентайн. — Первое, что она произнесла, когда Скай приблизился. Он подошел, чтобы в первую очередь выразить свои соболезнования и сказать, как опечален произошедшим. Но объятий поддержки, последовавших за этими словами, Скайлар предпочел бы избежать. И, тем не менее, сам шагнул ближе. Короткие, сдержанные объятия. От девушки пахло сладковато-цветочным парфюмом и чем-то еще. Алкоголь? Нет. Запах был настолько же приторным, но без свойственной алкоголю терпкости. Пряный. Тягучий. Обволакивающий. Он не мог понять, чем именно это пахло, но аромат настораживал. Воспользовавшись ситуацией, отстраняясь, Валентайн аккуратно отвел волосы девушки за плечо. Жест, который со стороны мог показаться просто проявлением участия. Но его взгляд уже зацепился за тонкий шелковый шарфик, как бы невзначай повязанный чуть выше положенного. Аккурат прикрывающий шею. Рана была еще свежей. Кожа под тонким полупрозрачным шелком просвечивала розовым, с начинающими проступать желтоватыми краями. И на светлой ткани проступали темные пятна. Кровь? Или влага от дождя? Скай прищурился, задерживая взгляд на шарфике дольше положенного. Что-то в том, как аккуратно был повязан этот кусок ткани, как бережно он прятал шею, говорило ему о том, что под ним скрыто куда больше, чем просто синяк. Он слишком часто видел такие брови, такие плотно сжатые губы, такие дрожащие пальцы, машинально поправляющие ворот у горла. И эти следы. Воспаленные. Свежие. Женщина, которая привыкла прятать то, что с ней делают. Его взгляд приобрел печальный оттенок. — Побег — не выход, мисс Мур, — тихо, одними губами, проговорил он, не отводя глаз от того места, где под шелком пряталось чужое насилие. - В конечном счете такие, как он, не отпускают. Они всегда возвращают. — Он не спрашивал, кто он. Не спрашивал, давно ли это длится и почему она до сих пор рядом с ним. Он и так все видел. Такие следы не спутать ни с чем. На шее, под воротником, у горла, там, где удобнее всего сжимать, пока не перестанешь дышать. Значит, бьет. Значит, душит. Значит, она прячет. — Обычно так и поступают жертвы. Добровольно молчат, терпят, надеются, что он изменится. Только они не думают о том, что это никогда не заканчивается. Вспышка ярости, потом раскаяние, цветы, слезы, обещания. А потом снова. И с каждым разом сильнее. И однажды уже никто не придет на кладбище, чтобы кого-то спасать, а будут хоронить тебя саму. — Валентайн даже не попытался улыбнуться ей, чтобы хоть как-то смягчить сказанные слова. Он просто отстранился на полшага, все еще оставаясь достаточно близко, чтобы их разговор не могли подслушать, и протянул девушке свою визитку. Просто на всякий случай. Потому что, судя по глазам, снова налившимся слезами, она была готова говорить с ним даже здесь и сейчас, невзирая на усиливающийся дождь и на толпу, которая еще не до конца разошлась. Но, к сожалению, это ее желание было заранее обречено на провал.

Они не успели перекинуться и парой фраз до того момента, как в поле зрения появился еще один человек. Мужчина. В черных глазах напротив наигранной учтивости было столько, что будь та водой, хватило бы затопить полматерика. Но Скайлар не отвел взгляда, когда встретился с ними. Своей прямой, неприкрытой неприязни он не скрывал. Не отвел и тогда, когда в этих глазах скользнула прямая угроза. Эта молчаливая борьба глаза в глаза могла бы затянуться. Двое мужчин, столкнувшихся лоб в лоб, не желали друг другу уступать. И все же незнакомец переключился первым, когда его дама тихо уверила его, что все в порядке. Вероятно, она думала, что ее спутник озабочен наличием другого мужчины в ее присутствии. Но Скайлар был уверен. Это не так. Этого человека волновало что-то другое. Что-то, что он скрывал за практически прозрачным полотном наигранной заботы. Таких "хищников" Валентайн привык раскалывать за один разговор, даже не напрягаясь. Но сейчас он отступит. Не время и не место. Да и не сказать бы, что ему хотелось марать руки о того, кто поднимает руку на женщину, а потом стоит рядом с ней с видом хозяина. Поэтому он никого не останавливал, когда пока еще незнакомец прервал их разговор и сообщил, что им с мисс Мур пора идти к машине. Начинался дождь. Скайлар знал, что девушка, рано или поздно, придет к нему сама. Разговор между ними состоится в любом случае. А пока Валентайн только проводил их взглядом и переключился на поиск своей рыжей спутницы.

Дождь уже не просто моросил, а бил настойчиво. Бил холодом. Валентайн раскрыл над Чарли зонт, стараясь держать его так, чтобы ни одна капля не задела рыжую макушку. Они вместе двинулись к машине, и он и старался не торопился (ему нельзя было торопиться), но поспевать за спутницей простым шагом казалось нереальным. Та так резво прыгала через лужи на своих высоченных каблуках, что у ограды, словно золушка, умудрилась потерять свою туфельку, за которой, естественно, наклоняется сам Скайлар. Левая сторона груди неприятно заныла. Там, где под рубашкой сходились неровные, еще толком не зажившие швы, болезненно тянуло от каждого вдоха. Ребра отзывались тупой болью, стоило сделать шаг шире или резче вдохнуть холодного кладбищенского воздуха. Скай старался идти ровно, не показывая этого, но про себя уже математически высчитывал, через сколько минут цепкие пальцы Чарли догадаются, что с ним что-то не так. Но, благо, они так быстро дошли до машины. Скайлар открыл дверь со стороны водителя, но сначала помог устроиться Чарли. Обойдя, распахнул дверцу, наклонился и, не спрашивая, сам застегнул на ней ремень безопасности. Потому что знал, что она этого не сделает. Щелчок защелки, и он замер на секунду ближе, чем следовало, чувствуя ее дыхание. А потом выпрямился, обошел машину и сел за руль сам. В салоне было тепло, но ливень уже успел прихватить их по дороге, и теперь мокрое пальто неприятно липло к плечам. Скай сбросил его, небрежно перекинув на заднее сиденье, и повернул ключ зажигания. Машина ожила мягким гулом. Он тронулся с места, щурясь сквозь заливаемое дождем лобовое стекло. Хотелось скорее вернуться в офис, переодеться, содрать с себя эту чертову липкую сырость. И, боже, как хотелось, чтобы перестало ныть в боку. И все же, едва машина отъехала от обочины, краем глаза в боковое зеркало он заметил бегущую в их сторону девушку. — Нет! Стоп! Стоп-стоп! — Скай резко нажал на тормоз, и машина дернулась, застыв на месте. Не узнать в бегущей дочь антикварщика было невозможно. Поэтому он сразу же вышел, уже мало думая о ливне или вообще хоть о чем-нибудь другом, кроме тупой вспышки боли, прострелившей бок от резкого движения. В голову забралась мысль, что что-то произошло. Но мисс Мур всего лишь выудила из своей сумочки небольшую записную книжку в твердом переплете и буквально втолкнула ее ему в руки, чтобы в следующую секунду уже снова бежать в сторону стоянки к собственной машине. Валентайн не стал ее останавливать. Он хотел сберечь то, что ему отдали, поэтому поспешил вернуться в салон. Блокнот успел вымокнуть. Скай передал его в сухие руки Шарлотты, чтобы предотвратить еще большее затопление наверняка важного материала по делу. - Просмотри и положи к себе. Как раз о ней я и хотел поговорить. У девчонки на шее свежие и уже порядком воспаленные следы. Она прячет их под шарфом, а ее бледный ухажер выглядит подозрительно. Похоже, он ее бьет. — Он поморщился, переведя дыхание, вытащил телефон и набрал номер. Тот, который набирал, только когда дело действительно не терпело. Информатор. Скользкий, ненадежный человек, которому Валентайн платил нихреновые деньги за то, чтобы тот копал там, куда не дотянуться обычному люду. Гудки. Два. Три. Четвертый оборвался коротким, деловым голосом на той стороне.

— Занят. Не сейчас, — бросил информатор, едва дождавшись его вопроса о счетах Мура. И Скайлар сорвался. - Ты мне должен. И должен не из тех долгов, что можно отложить на завтра! — Валентайн выкрикнул это так, что собственный голос резанул его же горло, а на том конце, судя по захлебнувшемуся на полуслове вдоху, динамик, кажется, затрещал. — Мне нужно все на Мура. Счета, долги, накопления, явки клиентов. Все, что у тебя есть, и все, что ты достанешь за ночь. Понял? — Пауза. Короткая, напряженная. И он сбросил вызов, не дождавшись ответа. Откинулся на сиденье, закрыв на секунду глаза. Боль в боку теперь не отступала. Натянулась ремнями по ребрам, и он чувствовал, как под рубашкой, кажется, снова проступила кровь. Скай перевел взгляд на Чарли, и, не говоря ни слова, потянулся через нее. Ближе, вынуждая девушку податься назад, чтобы открыть бардачок и нашарить там знакомую пачку с обезболивающим. Пальцы нащупали блистер, выудили одну капсулу. Он разломил ее зубами и не запивая, проглотил. — Вот теперь точно поехали, — выдохнул он хрипло, выпрямляясь и сжимая руль. — Но по объездной и чуть дольше. В городе сейчас полюбому адские пробки. Не хочу застрять и сдохнуть в одной из них раньше времени. — Мокрая рубашка липла к шрамам, бок дергало, и Скайлар, вырулив на дорогу, подумал, что сбежать из больницы было, возможно, самой дурацкой его идеей за последние годы. Но возвращаться он все равно не собирался. Ни ради швов, ни ради врачей, ни ради кого бы то ни было.

Объездная трасса, как и всегда, радовала отсутствием глухих пробок, но даже высокая скорость не могла разогнать сгустившуюся в салоне автомобиля тяжесть. Скайлар ненавидел тишину. Она никогда не приносила ему спокойствия. Напротив, молчание давило на него физически, выжимая из легких кислород, заставляя вслушиваться в мерный, монотонный гул мотора и шуршание шин по асфальту. Было бы в сотни раз проще, если бы Деверо сейчас читала ему нотации, громко отчитывала за безрассудство, упрямство и наплевательское отношение к собственной жизни. Тогда они провели бы весь этот путь в привычном, почти домашнем легком переругивании, в котором в конечном итоге никто не оказался бы прав. Каждый остался бы при своем мнении, но эта словесная перепалка вытеснила бы из головы Валентайна все лишнее. Скай прекрасно видел, что Чарли недовольна. Что она, мягко говоря, очень злится. Валентайн чувствовал это буквально кожей. Она искренне переживала, злилась на него, но поделать с собой он абсолютно ничего не мог. Он был упертым до скрежета зубов. Он до одури любил свою работу, потому что она давно превратилась в его единственный спасательный круг. Стоило Валентайну взять паузу, отлежаться в теплой постели, оставить свой воспаленный мозг без привычной подпитки, как этот самый мозг начинал безжалостно жрать своего владельца. Скайлар терпеть не мог думать о себе. И еще больше он панически (хотя никогда бы в этом не признался) боялся оглядываться в прошлое. Он знал наверняка, что если он оступится, даст слабину и нырнет в эти воспоминания, то уже никогда не выплывет. Никакие элитные больничные койки, мозгоправы и горсти антидепрессантов не смогут вытащить его из той черной депрессии, что ждала его на дне. Поэтому он лишь бросал на напряженный профиль девушки короткие, острые взгляды, желая убедиться, что она всего лишь привычно дуется. Ему жизненно важно было не найти на ее лице ту отстраненность, которая могла бы намекнуть, что заявление на увольнение уже мысленно лежит на его столе. К такому повороту он был категорически не готов. Красть людей и насильно удерживать их в офисе Валентайн пока тоже не планировал.

Когда они наконец свернули к агентству, наличие у входа знакомой припаркованной машины, едва не вырвало из груди Ская тихое "вот же блядь". Материться по-английски ему совершенно не шло. Это всегда звучало как-то неестественно грязно, лишало его остатков аристократичности. Поэтому в моменты крайнего раздражения он предпочитал ругаться про себя или переходить на родную речь. Французский был куда изящнее и звучал гораздо менее похабно. К тому же, в этом городе мало кто сходу понимал, что он только что назвал кого-то шлюхиным сыном. А Эшли Хэмилтон был именно шлюхиным сыном. Стопроцентным и до раздражения профессиональным. Это едкое определение едва не сорвалось с губ Валентайна уже вслух, когда он, выбравшись из салона, нежно, почти любовно закрыл дверцу своей обожаемой машины и тут же столкнулся взглядом с теневым доктором. Картинное, снисходительное недовольство Хэмилтона и его тягучее, собственническое "малышка" в адрес Чарли заставили Ская так же картинно закатить глаза к темнеющему небу. Но, как ни странно, раздражения в этом жесте не было ни на грамм. Как не было его и во взгляде, который он перевел на Шарлотту, медленно поднимая руки в сдающемся жесте. Мол, понял принял. Ты победила, командуй парадом. Отправлять врача к черту теперь, когда он уже приехал и ждал их с чемоданчиком наперевес, было бы верхом идиотизма. Валентайн оставался реалистом до мозга костей. Хэмилтон заштопает его в разы лучше, быстрее и чище, чем он сам или Чарли своими дрожащими от страха руками. И Скай заплатит ему по двойному тарифу, даже если этот говнюк сейчас начнет театрально отмахиваться и заявлять, что не возьмет с Шарлотты ни цента за вызов. С нее действительно не возьмет, тут он не соврет. А Скайлар и спрашивать не станет. Просто молча переведет сумму на его счет. Любой труд должен оплачиваться достойно, даже если это искусные руки первостатейного шлюхиного сына.

Вообще, отношение Валентайна к этому человеку всегда балансировало на очень тонкой грани. Он ни на секунду ему не доверял, но вынужден был признавать его безупречный талант. Скай никогда не горел желанием водиться с представителями криминального мира, но был не дурак и прекрасно осознавал, что открыв свое частное детективное агентство и ввязавшись в те игры, в которые они играли, он сам пустил глубокие корни в эту рыхлую почву. Ценная информация крайне редко добывалась кристально чистым путем. Если говорить совсем откровенно, его чувства к Эшли колебались где-то между  "я бы с удовольствием засадил его за решетку лет на двадцать" и внезапным "возможно, я бы его выебал просто за то, что он такой охуенный шлюхин сын". И если о первой опции Скай смело заявлял вслух, но не имел такой возможности, ибо сам уволился из полиции, то вторая все еще имела место быть. Впрочем, как говорится, "можно", но совершенно не "нужно". Одна только мимолетная мысль о том, что этот придурок наверняка не снимает свои идиотские, безвкусные носки даже во время секса, вызывала у Ская волну такого уныния, что он тут же отгонял этот образ нахер. Поэтому он лишь коротко, но явно обреченно кивнул Чарли и пошел к двери офиса. Каждый шаг отдавался дергающей болью в боку. Похоже, дела обстояли несколько хуже, чем он упрямо пытался себе доказать всю дорогу.

В отличие от молчаливой Чарли, Хэмилтон сегодня был на редкость болтлив. Нашелся, наконец, человек, готовый отчитать Валентайна по всем фронтам. Разложить по полочкам его безрассудство. Это низкое, монотонное бурчание, возможно, даже звучало бы слегка возбуждающе, если бы доктору не пришлось стягивать разошедшиеся края кожи почти наживую. Таблетка сильного обезболивающего, которую Скай всухомятку разжевал, выезжая с кладбища, сейчас казалась не эффективнее конфеты. Спасало лишь то, что перештопывать пришлось не весь шов целиком, а только сорванный участок. К физической боли Скайлар привык давно. Она плотно въелась под кожу, став фоновым шумом его повседневности. Так что держался он молодцом. Пальцы до побеления костяшек впивались в чужое бедро, сминая ткань брюк, сжимая чуть сильнее, чем позволяли приличия, но Эшли тактично игнорировал эту минутную слабость. Доктор работал пугающе быстро и точно. Валентайн сверлил взглядом потолок и изо всех сил старался не думать о том, сколько чужих огнестрелов, ножевых и рваных ран зашили эти самые руки тем ублюдкам, которые совершенно не заслуживали подобной кропотливой, спасающей жизнь работы. И когда рана была промыта антисептиком, стянута аккуратными стежками и закрыта свежей, тугой повязкой, Скай наконец смог сделать нормальный, глубокий вдох. Он медленно поднялся, переоделся в сухие, чистые вещи (запасной комплект всегда лежал в шкафу кабинета на случай непредвиденного "мало ли что") и почувствовал себя почти живым человеком. Эшли, спешно собирая инструменты в свою сумку, посоветовал капнуть в горячий кофе чего-нибудь покрепче, нормально отоспаться и в следующий раз не ждать, пока Шарлотта будет решать его проблемы, а позвонить ему напрямую. "Покажи девочке, что тебе не плевать и она не зря так надрывается". И в чем-то, черт возьми, этот шлюхин сын был абсолютно прав. Но Скайлар ничего ему не ответил. Только бросил на него безразличный взгляд и в несколько тычков по экрану телефона перевел деньги на счет. Может быть, когда-нибудь, он и предложит доктору выпить с ними кофе или плеснет ему виски в стакан. Но точно не сегодня. Сегодня у него не было настроения ни на беседы, ни на проявления благодарности. Если Чарли захочет поиграть в гостеприимную хозяйку, то сделает это сама.

Скай и Эшли вышли из кабинета Валентайна вместе, и врач, судя по всему, совершенно не спешил покидать агентство, решив напоследок пофлиртовать с Чарли. Валентайн скосил на них недовольный взгляд, но явного раздражения не испытал. По сути, ему было абсолютно все равно, останется ли Эшли еще на какое-то время, или решит проваливать прямо сейчас. Главное, что инициатива исходила не от него самого, а значит, его руки были чисты, и он смело мог сказать позже: "Я тут ни при чем, он сам не ушел". Впрочем, врач перестал его волновать ровно в тот момент, как взгляд упал на разобранный на столе Шарлотты блокнот. Стоять было неудобно, поэтому Скай тяжело опустился в кресло за рабочим столом помощницы и принялся осматривать все, что она успела достать из книжки. На старых черно-белых фотографиях Скай разглядел женщину, предположительно бывшую жену Барнабаса, и его же, еще совсем маленькую в то время дочку. Он подтянул к себе салфетку с отпечатком помады, чтобы приложить его к такому же отпечатку на внутренней стороне обложки. Пошарив рукой по столу в поисках очков, Скайлар их ожидаемо не нашел, ведь это был чужой рабочий стол. Пришлось вглядываться в алые следы так. Тот, что был на салфетке, выглядел заметно свежее, но точно был сделан не накануне. Помада совсем не мазалась и уже давно въелась в узорчатую бумагу. Билеты в театр явно хранились как память. Корешки на них не были оторваны, а значит так и остались неиспользованными. Жена? Любовница? Изменял ли Барни еще тогда живой супруге, или собирался сходить в театр именно с ней, но так и не смог? Вопросов становилось только больше, но сами отпечатки губ выглядели очень похоже. У дамочки определенно были пухлые губки, и она любила наследить везде, где представлялся удобный случай, словно оставляя визитную карточку. Можно было бы сказать, что это прекрасная зацепка для детектива, но в их с Чарли ситуации это пока ничего не решало.

Скай поднял взгляд на настенные часы и понял, что звонить по знакомым уже безнадежно поздно. Он бы с превеликим удовольствием отдал это добро на нормальную экспертизу, но, насколько он помнил, в его телефонной книге не значилось никого, кто мог бы помочь с этим напрямую. Придется как-то договариваться. Валентайн обреченно вздохнул и пальцами лениво перелистал несколько первых листов блокнота, убеждаясь в том, что Мур не вел в нем записи купли-продажи. Однако на страницах обнаружился некий список людей с кривыми подписями дат. Что означали эти даты? Числа, в которые эти люди должны были прийти к Барнабасу? Что старый антикварщик для них готовил? Какой-то особый товар? Нужно было копать глубже. Скайлар откинулся на спинку кресла и, наконец, заговорил. — Заканчивай строить глазки этому придурку, Деверо. — Нет, голос звучит совсем не зло и без упрека. Скорее даже с легким смешком. Возможно даже глазки тут никто никому и не строил. Он не смотрел. Был увлечен другим. — У нас тут нарисовался список имен с датами и дамочка, которая очень любит оставлять везде свои поцелуи. Понятия не имею, что Мур собирался продавать этим людям. Нужно подумать, где нам завтра достать сговорчивого лаборанта, чтобы сравнить эту помаду. Не знаю ни одну женщину, которая мазала бы себе губы так ярко. Кроме тебя, конечно. — Или все-таки знает? Шутка про напомаженных шлюх осталась при нем. Не сообразил как обыграть ее так, чтобы ни в коем разе не обидеть Чарли. Но саму мысль он придержал. — Сколько в Чикаго борделей? — Вопрос заданный совершенно спонтанно и невпопад. Он обращается даже не конкретно к девушке, а куда-то в пустоту, словно оттуда ему кто-то назовет точное число. К сожалению, это так не работало. Поэтому все-таки приходится перевести взгляд на Шарлотту, а следом на Эша. Впрочем, для их гостя этот вопрос возможно выглядел более актуальным. Это он был знаком с темной стороной Чикаго и наверняка знал чуть больше, чем они.