Около недели назад в "Валентайн" обратилась женщина. Не по объявлению, а потому что ей кто-то их посоветовал. Она не плакала и не ломала перед ним пальцы, но говорила так, как говорят люди, у которых внутри уже все сгорело. Ровно, тихо и до конца. Ее дочь пропала. Дело ведет полиция. И именно поэтому она пришла к Скайлару. В городе второй месяц исчезали девушки. Сначала полиция видела в этом обычную статистику. Молодые, одинокие, у каждой свои проблемы, свои долги, свои любовники, свои причины сорваться и исчезнуть. Три заявления лежали в разных участках, в разных папках, и ни одна живая душа не связала их между собой. Все изменилось, когда нашли труп первой.

Ее обнаружили не в подворотне и не в канаве, а в заброшенном цеху на окраине, где давно не было света, зато было все, чтобы превратить смерть в постановку. В огромном пустом зале стояли строительные леса и посередине, в темном бассейне из старого гипсового картона, была выстроена декорация. Кровать, вокруг — оплавленные свечи, догоревшие до пола, дешевое кружево, искусственные розы, прилипшие к стенам, и зеркала. Много зеркал, расставленных так, чтобы отражение жертвы дробилось на десятки кусков. Тело лежало в центре, в белом платье, уложенное руками человека, которому было важно не просто убить, а оформить. Запах воска и разложения мешался с чем-то сладким. Полицейских, привыкших к мраку этого города, и то передернуло. Именно этот труп и стал той нитью, за которую вытянули все остальное. В "Валентайн", потому что Скайлар в таких делах не ждет официальных сводок, а сам собирает то, что полиция не удосужилась сложить, связи нашли быстро. Три пропавшие девушки, включая дочь клиентки, в разное время позировали одному и тому же человеку.

Художник. Эйнар Лакруа. Для одних он гений, для других всего лишь светский персонаж, который слишком часто менял натурщиц и слишком редко задавал вопросы о том, куда они потом делись. Он оставался с ними наедине и слухи о том, что студия служила ему не только для живописи, ходили уверенно. Его картины в духе позднего Гойи, только с избытком припизди. Кричащие рты, болезненные позы и навязчивая, почти религиозная тяга к страданию. Смотреть на них долго не мог никто, но покупали охотно. Всегда найдутся те, кто хочет повесить чужую боль у себя в гостиной. Плюс эти его посещения сомнительных вечеринок. Закрытые, полулегальные, с душком БДСМ-эстетики, кожаной упряжью, вином по углам и людьми, которые не запоминают лиц друг друга, потому что не должны. На бумаге все сходилось. Слишком сходилось. Улики указывали на Эйнара так прямо, что это само по себе было подозрительно. И вот тут в игру вступало то, что отличало Скайлара от большинства людей в этом городе. Он не верил голым фактам, даже когда они очевидны. Очевидность — это не доказательство, а ловушка для ленивых. Кто-то очень старался, чтобы все указывало на художника, или, наоборот, этот человек был настолько безумен и небрежен, что сам не заметил, как расписался под каждым своим шагом. В обоих случаях следовало копать, а не вешать ярлык.

Поэтому Скайлар начал с того, что умел лучше всего. Собирать. Информация об этом человеке накапливалась неделю. Кто он, откуда деньги, с кем спит, кому должен, где выставляется, кто у него натурщицы, какие из них живы, какие нет, кого он любил, кого бросил, с кем рассорился, на чьей вечеринке его видели в последний раз и почему о нем так упорно молчат те, кто знает слишком много. Скайлар не торопился. Он знал, что человек, который рисует такую черноту, рано или поздно сам выдаст, где у него скрыта настоящая, живая, дышащая трещина. И когда пазл сложился настолько, насколько мог сложиться без прямого контакта, Валентайн решил, что хватит смотреть со стороны. Пора навестить художника лично. Без предварительной договоренности, разумеется. Потому что к таким людям не записываются. К таким приходят тогда, когда они меньше всего ждут.

За художником Скай не следил, поэтому выбрал удобное время не для него, а для себя. Вечер субботы как будто подходил для этого больше всего, но в то же время и намекал на то, что такие люди как Лакруа, в вечера выходных дней точно не сидят дома. Но уходят явно позже пяти часов вечера. Поэтому, свернув все свои личные дела, Валентайн отсигналил Чарли, что ему нужно отвалиться из офиса в одиночку (ибо брать ее с собой к таким людям значило автоматически не добиться никакого разговора), и, вбив в убер предварительно записанный в блокнот адрес, уже в полпятого вечера ехал в машине к месту назначения. По пути он допивал свой несвойственно горький для капучино кофе (что было не слишком хорошей идеей, ибо на очередном повороте, рука слишком накренилась в бок и несколько капель напитка вылилось прямо ему на штанину) и листал в своей книжке все, что успел за эту неделю выписать короткими выносками. Вообще, таким данным он тоже верил слабо. Передаваемая из рук в руки информация никогда не бывает надежной, особенно если эти источники не проверены, но общий концепт этого "персонажа" вырисовывался четко. Осталось только проверить воочию и сделать уже личные выводы. Если, конечно, этот человек не откажется пойти с ним на контакт.

Валентайн не любил частные дома. В детстве в Антибе он жил в таком, но... не в таком. Дом, к которому он приехал, буквально кричал о наличии в нем хозяина весьма своеобразной натуры и в принципе был первым соответствием накопанным данным. Второе Скай встречает буквально на пороге. Едва он тянется к звонку, дверь раскрывается и он нос к носу сталкивается с выскочившей с порога девчонкой. Смущенная и взъерошенная, она пересекается с ним беглым взглядом и тут же стыдливо его отводит. Скайлар хмурит брови, оборачиваясь ей вслед и провожая ее глазами до сменившей его такси другой машины. Он старается запомнить. Воспроизвести в памяти ее лицо, запечатлеть фигуру. Возможно, именно ее образ станет тем, что он потеряет в своей памяти уже завтра, но он все равно с профессиональным упорством старается и надеется, что этой потерей станет что-то менее значимое. Например, удивленное лицо женщины, которая осталась в дверях. Домработница? Пока она не самая важная деталь, хотя скидывать ее со счетов было нельзя. Она могла быть важным свидетелем. Ее тоже стоило отметить и узнать ее имя. Скай не знает, что именно заставляет ее вот так свободно пустить его в дом. То ли его ответ на французском, когда женщина спрашивает, что ему здесь понадобилось, то ли имя хозяина. Но вот он уже переступает порог чужой обители и сразу же оглядывается вокруг, стараясь зацепить взглядом как можно больше окружающих деталей. Но времени у него на это оказалось совсем не много.

Скай поднял взгляд на голос и замер всего на мгновение. На лестнице, в одном полотенце, стоял мужчина. Он не прятался, не извинялся за свой вид, не суетился. Вышел, видимо потому что услышал посторонний голос, и на его лице не было ни капли смущения. Казалось, он мог бы выйти и вовсе голым. И судя по его лицу, ничего бы не изменилось. Скай отметил это сразу. Человек, которому не нужно быть одетым, чтобы чувствовать себя хозяином. Нервозность под светским пренебрежением. Хозяин торопился и не стал дожидаться, пока хотя бы вытрется. Значит, для него все вокруг — это досадная помеха на пути к собственному расписанию. Ну и пусть. Это даже к лучшему. Спешащие люди проговариваются, а злящиеся тем более. Скай стоял ровно и позволял себя разглядывать, не опуская глаз. Встретить оценивающий взгляд в ответ. Это он умел делать молча, без вызова, одной только неподвижностью. Иногда молчание в такой ситуации говорит громче любого представления. Валентайн не думал его устраивать даже в тот момент, когда мужчина оказался к нему до неприличия близко и заговорил в тоне слишком резковатом для того, в котором принято разговаривать с гостями. И Скай уже открыл рот, чтобы ответить, но художник не дал ему ни секунды. Взорвался нетерпеливым вздохом, будто само ожидание было для него невыносимо, и развернулся прочь. Валентайн проследил, как тот зашагал к лестнице, на ходу придерживая сползающее полотенце, и не сдвинулся с места. Только слушал. Опаздывает. И этот осуждающий взгляд через плечо, сверху, с середины пролета. Скай прищурился. Перед ним был человек, для которого любой незнакомец в прихожей обязанный либо подчиниться, либо исчезнуть. Таких он ловил на мелочах, на суетливости, спрятанной под высокомерным тоном. Хочешь, чтобы я пошел за тобой? Пожалуйста. Разговоры в комнатах у таких, как этот, получаются куда откровеннее, чем у входной двери, где им еще нужно держать лицо.

Валентайн шагнул следом, не убыстряя шага и не втягиваясь в чужую истерику. Поднимался так, чтобы запоминать. Перила, двери, звук шагов, куда коридор уводит влево, откуда тянет сквозняком. Работа шла сама собой, привычно. За столько лет она въелась в него на уровне рефлекса. Пока другие смотрят на человека, Скай смотрел на дом, в котором этот человек живет, потому что дом врет меньше. В гардеробной он остановился у косяка и огляделся не спеша. Открытые шкафы, темные цвета, в отличие от кричаще синих волос. Куча другого барахла. Все это говорило об одном: человек много времени тратит на то, как он выглядит, и не тратит ни секунды на то, как это выглядит со стороны. Не самолюбование. Скорее, привычка жить так, будто на него постоянно смотрят. А может и впрямь смотрят. Скай это не осуждал. Просто укладывал в уже накапливающуюся картину, еще не зная, какое место в ней займет эта деталь. Хозяин же метался между шкафами уже в белье. С этой узнаваемой белой полоской, которую Скай отметил скорее машинально, чем из какого-то интереса. Тот спросил про имя, про то, откуда гость родом, но не замолкал и не ждал ответа, словно вопросы эти были для него такой же частью гардероба. А потом без предупреждения шагнул ближе. Скай не отступил. Ни на шаг. Он дал чужому взгляду пройтись по себе ровно столько, сколько тот хотел. Внутри у него все натянулось как струна, но снаружи не дрогнуло ничего. Этому человеку было плевать на границы. Чужие, во всяком случае, точно. И он не считал нужным ни извиняться за близость, ни объяснять ее. Скай сталкивался с такими раньше. Одни были просто наглецами, неприятными, но безобидными. Другие давно привыкли брать то, что им нравится и не спрашивать, нравится ли это второй стороне. Разница между этими двумя породами людей была именно в том, что вторая не остановится, даже когда ей скажут нет.

Он подождал, пока Эйнар закончит, или сам решит, что с него хватит этой близости. — Скайлар Валентайн. — Представляется без спешки, словно вопрос об имени прозвучал впервые и в гораздо более вежливом тоне. — Частное расследование. — Пауза. Художник стоял ближе, чем полагалось незнакомцам, и ждал. Дышал почти ему в лицо, изучал, не собирался отступать. И Скай вдруг понял, что прятаться больше не хочет. Скрывать про родину было нечего. Ни тайны, ни стыда, ни страха. А если этот человек и впрямь тот, за кого его держат, рано или поздно все равно узнает. Лучше выдать часть правды самому, добровольно, чем дать ему вытащить ее потом, поломанную и пережеванную чужими ртами. — Родился в Антибе. Юг Франции. Мать — француженка, отца никогда не знал. — Он говорил ровно, спокойно, будто перечислял не факты собственной жизни, а пункты из досье. — Потому и лицо такое... Сборное, если вы об этом. Многие на него смотрят дольше, чем нужно. — Он не стал развивать. Дал Лакруа то, что тот хотел, не вложив в ответ ни единого лишнего чувства. Ровно столько близости, сколько нужно, чтобы человек напротив перестал щетиниться и ни каплей больше. - Я не журналист. — Он говорит чуть склонив голову к плечу и не разрывая взгляда. — И не полиция. Я частник. Ко мне в агентство пришли люди, у которых пропал кто-то очень близкий. Девушка. Полиция дело ведет, но вы сами знаете, как оно у них. Бумага вертится, а человек не находится. Мне поручили узнать то, что они не смогли. — Валентайн выдержал небольшую паузу чтобы дать художнику вставить слово, если тот захочет. - О вас говорят много, Эйнар. И почти все не в вашу пользу. Студия, натурщицы, слухи о тех, кто уходил от вас и не возвращался. Я мог бы прийти сюда с готовым приговором, но не стану. Верить третьим ртам в нашем деле глупо, даже когда эти рты звучат уверенно. Поэтому я здесь. Чтобы взглянуть лично и составить собственное мнение, а не переписать чужое. — Только теперь он сделал то, чего не делал с самого порога. Качнул корпусом едва заметно вперед, не наступая, не сокращая дистанцию, но как будто впервые показывая, что он тут не для потехи. - Вы звали меня наверх. Я пришел. Спрашивайте, если хотите, или дайте спросить мне. Только не отсылайте с порога, потому что тогда мне и впрямь придется поверить чужим словам о вас, а не своим глазам. — Он не знал, что художник ответит и не строил догадок. И не читал его мыслей. Только лицо, только повадки, только то, как тот держит чужое пространство своим. Просто ждал, не давая себя ни поторопить, ни сбить с толку близко стоящим, полураздетым человеком, который, казалось, одним своим присутствием проверял, где у гостя заканчивается вежливость и начинается что-то совсем другое.

— Псевдоним? — Скай чуть склонил голову, посмотрев на собеседника с легкой заинтересованностью. Вопрос прозвучал с той самой недоверчивой нотой, которую он ловил у людей всю жизнь, стоило ему назвать фамилию. Слишком звучную, слишком неродную для лица, на которое сейчас смотрел хозяин дома. Валентайн повел бровью едва заметно и позволил паузе повиснуть ровно настолько, сколько нужно чтобы дать понять, что никакого псевдонима тут нет. Все по-настоящему. И лицо, и имя, и то, с чем он пришел. — Нет, фамилия настоящая. Материнская. И это, наверное, единственное, что я от нее унаследовал. Вместе с именем, которое она мне дала и чертами лица, по которым меня всю жизнь принимают за кого-то чужого. Она — все, что у меня осталось от семьи, которой по сути никогда и не было. Досадный пережиток прошлого и, временами даже та еще кость в горле. Слишком запоминающаяся и звучная, не находите? —  Он произнес это совершенно ровно. Без горечи, которую можно было бы ждать от подобных слов. Даже наверное с легкой долей иронии. Скай давно перестал вкладывать в эту историю чувства. Она стала просто фактом. Пунктом в досье, о котором он мог рассказать кому угодно, кто мог бы заинтересоваться этим вопросом. По его мнению совершенно дурацким и вообще ничего не значащим. Его история была до смерти скучна. В отличие от истории Лакруа. У творческих личностей всегда имелось пара-тройка интересных историй в карманах, которые они не всегда любили выворачивать. Пока Валентайн не собирался лезть в них самовольно. Его больше интересовало, что происходит именно здесь и сейчас.

Пока Эйнар шел от большой тумбы к рубашкам, Скай оставался у косяка, но взгляд его больше не блуждал по гардеробной. Теперь он был прикован к спине хозяина. И, признаться, это было то еще зрелище. Открытая, широкая, с четкой линией позвоночника, уходящей под пояс черных брюк. В этом свете кожа, будто написанная под хороший ровный мазок. Скай не был слепым и не собирался притворяться таковым. Мужчина перед ним был красив. Той неудобной, цепляющей красотой, которая не просит комплиментов, а просто существует, раздражая своей дурацкой уверенностью. Валентайн поймал себя на том, что изучает то, как двигаются лопатки, когда художник перебирает рубашки, как напрягаются мышцы под кожей при каждом повороте, как свет ложится на предплечья. И тут же заставил себя думать о деле. Но не до конца. Что-то в этом человеке не отпускало. Как и в доме, как и в той девчонке, что выскочила на порог. Все здесь было пропитано одной и той же тягучей театральностью. И Скай пока не мог решить, настоящее это или очередной слой грима. А может, и то и другое, смешанное в той пропорции, в которой уже невозможно разобрать на составляющие. Теории множились сами собой, помимо воли. Скай думал о том, кем был Эйнар на самом деле, когда оставался один. Валентайн смотрел на руки художника, на его длинные, выразительные пальцы, и пытался представить, каковы они, когда не тянутся к вешалкам, а держат кисть. Или когда сжимают чью-то шею. Эта мысль пришла холодно, без осуждения, просто как один из возможных ответов на вопрос, ради которого он сюда явился. Скай не гнал ее и не развивал. Только аккуратно уложил на дно, чтобы не мешала думать дальше. Он наблюдал за каждым движением Эйнара, за каждой сменой его мимики, и это было с родни разглядыванию сложного механизма, у которого снаружи блестит золотишко, а внутри, может, и вовсе пусто. Или не пусто. Пока непонятно. И от этой неопределенности внутри Скайлара поднималось нечто похожее на азарт.

Когда Эйнар заговорил по-французски, Скай ответил так же, без перехода, без акцента, будто всю жизнь только и делал, что болтал между двумя языками, перескакивая с одного на другой. Но это было совсем не так. Он обладал не только отвратительным акцентом переходя на английский, но и частенько просто не мог подобрать правильные слова к той, или иной ситуации, если мысли бежали впереди слов. Если эмоции переваливали за критическую точку. В его голове в мгновение ока становилось пусто и перешагнуть языковый барьер было сложнее сложного. Да, даже такие люди как Валентайн не могут быть идеальны во всем. Точнее... Тем более такие как Валентайн. Уж он об неидеальности знал совсем не по наслышке. Но не то чтобы спешил об этом трепаться. — Земляки, значит... — Мягко, но без теплоты, и в голосе его скользнуло что-то похожее на едва сдерживаемую усмешку. Он старательно делает вид, что не знал об этом, но вряд ли Лакруа был настолько дураком. — Приятно слышать родную речь без необходимости следить за каждым словом, как следишь, когда говоришь на чужй. — Он склонил голову чуть к плечу, не разрывая зрительного контакта. — Хотя, признаться, по Франции я не скучаю. Ни по югу, ни по самой стране. Уехал, как только представилась возможность, и ни разу не оглянулся. Тепло там только на открытках. А на деле — все то же, что и везде, только с видом на море и с людьми, которые улыбаются тебе ровно до тех пор, пока ты не повернешься спиной. — Он выдержал короткую паузу, давая словам осесть, и добавил, уже тише. — Вам бы я тоже не советовал по ней скучать. Раз мы оба сейчас здесь, получается, нам там всегда было теснее, чем всем остальным. Не находите? — Он не стал вдаваться в подробности, чего именно ему стоило это "тесно" и что он оставил по ту сторону океана. Незачем. Вот уже такие вещи не рассказывают первому встречному. Даже если этот первый встречный говорит с тобой на одном языке и стоит полуголый в собственной гардеробной, будто приглашая то ли к разговору, то ли к чему-то большему.

Комплимент насчет лица Скай принял ровно. Не отмахнулся и не смутился. Такое ему говорили не раз, и он давно перестал придавать этому значение. Красивое лицо всего лишь обложка, инструмент. Порой полезный, порой мешающий, но уж точно никогда не определяющий, кто он такой. — Заманчиво, — уголок его губ тронула едва заметная, сухая усмешка. — Только я плохо сижу на месте, а вы, похоже, из тех, кому в натуре нужна неподвижность. Сомневаюсь, что вышло бы что-то путное. Впрочем, польщен. — И это была не вежливость. Впервые за вечер Скай сказал художнику что-то без скрытого умысла. Комплимент от человека, который смотрит на мир так, как смотрит Эйнар, чего-то да стоил. Но мысль эта душится едва успев зародиться. Точно стоил? Когда Лакруа расхохотался, Скай не улыбнулся в ответ. Только наблюдал. Смех был слишком щедрым на децибелы и слишком скупым на что-то настоящее. Смех человека, который либо давно приучил себя закрывать им неудобные разговоры, либо искренне уверен, что мир вертится вокруг его собственной персоны. Валентайн бы не поставил на то, что тут что-то одно. Скорее, и то и другое, переплетенное так плотно, что уже не разглядеть, где кончается спектакль и начинается самодовольство.

Дальше последовала та самая речь, отдающая светской пошлостью. Скай слушал спокойно, не перебивая, давая человеку выговориться. Люди всегда выстраивают перед незнакомцем стену из цинизма, когда боятся, что за этой стеной можно что-то нащупать. Эйнар не был исключением, как бы ни старался показать обратное. А Валентайн был совсем не против принять не нападающую, а нейтральную позицию в этой ситуации. Пусть говорит, пока Скайлар впитывает информацию даже не задавая вопросов. Для них тоже придет время. Пока же не видит смысла давить. Для чего, если информация сама идет к нему в руки? А вот на вопросе про "Сквонк" Валентайн внутренне подобрался. Значит, Лакруа не дурак. Не стал разыгрывать оскорбленную невинность, а сразу, без лишних предисловий, вывел разговор к стриптиз-клубу. Это могло значить одно из двух: либо он действительно чист и ему нечего скрывать, либо он настолько уверен в своей неприкосновенности, что сам ведет к тем, кто мог бы его потопить. Оба варианта требовали проверки, и оба были одинаково любопытны. Но насторожило Ская не это. Насторожило имя. Когда Эйнар, тихо произнес чужое имя, Скайлар поймал перемену раньше, чем художник успел ее спрятать. Валентайн не отрывал от него глаз. Отмечал все: как в мгновение поменялось выражение лица художника, как рассеянно моргнули веки, прежде чем взгляд снова уперся в одежду, будто выбор рубашки вдруг стал самым важным делом на свете. Валентайн видел таких людей. Он видел, как на лицах проступает то самое мгновение, когда имя перестает быть просто звуком и становится памятью. И эта память у Эйнара была живой. Слишком живой для человека, который секунду назад уверял, что не заботится ни о чьих потерявшихся "членах и кисках".

Эйнар натянул рубашку, обернулся, застегнул манжеты. Скай невольно скользнул взглядом по его фигуре. Теперь уже одетой, но оттого не менее притягательной. Жилет, который тот выбрал, лег на плечи будто влитой. Валентайн поймал себя на мысли, что рядом с таким человеком сложно оставаться лишь наблюдателем. Он заставлял смотреть на себя, даже когда сам этого не просил. И Скай смотрел. Как на произведение искусства, от которого невозможно отвести глаз, потому что оно слишком цельно, слишком завершено, и оттого в нем чудится что-то жутковатое.

Предложение навестить "Сквонк" спровоцировало заминку. Скай не сразу ответил. Это было о самое место, в которое по собственной воле он бы в жизни не сунулся. Гадюшник, по всем раскладам. Кюри — фрукт с душком, за спиной которого тянулся шлейф из закрытых заведений, торговли и подозрений в убийстве. Соваться туда — все равно что лезть в пасть к волку и надеяться, что тот окажется вегетарианцем. Но именно это Валентайна и зацепило. Если Лакруа сам, без принуждения, предлагает туда поехать, значит, он либо в этом месте чувствует себя полноправно, либо считает, что снюхавшиеся там люди ему не опасны. И то и другое — информация. А посмотреть на подозреваемого в естественной среде обитания дорогого стоит. В окружении, где он не контролирует каждый жест, не играет на свою публику. В любом случае, из такой поездки Скай вынес бы больше, чем из десяти допросов. Поэтому Валентайн помолчал пару секунд, оценивая степень риска. Потом кивнул. Согласие. Скупое, но очевидное. — Чтож, раз вы так любезно предлагаете проводить, я не стану отказываться. — Скай выпрямился, оттолкнувшись от косяка, и впервые за разговор сделал шаг вглубь комнаты, навстречу. — Место, мягко говоря, на любителя, но, полагаю, в вашем сопровождении мне там будет спокойнее, чем одному. — В голосе проскользнуло нечто, отдаленно похожее на азарт. Предвкушение. — Только уговор. Я там по делу, а вы, уж будьте добры, не оставляйте меня в этом зверинце одного. Делиться находками будем на равных. Идет? — Он заметил, что Эйнар уже давно перешел на "ты", но сам еще не совсем был готов переступить эту черту. Ему было плевать, как художник к нему обращался, но сам слишком привык соблюдать приличия.  А еще, он не стал дожидаться, пока Эйнар решит, считать ли все сказанное Валентайном требованием или просьбой. Вместо этого поправил ворот своей куртки, одернул рукава привычным, машинальным движением, которое всегда выдавало в нем человека, привыкшего держать себя под контролем даже тогда, когда внутри все уже пошатнулось. Боль в боку напомнила о себе тихим, ноющим эхом. Столько времени прошло, а ему все кажется, что раны никогда не заживут, несмотря на то, что швы уже превратились в тонкую полоску шрама. Но Скай и бровью не повел. Только сделал легкий вдох. Короткий, экономный и на мгновение прикрыл глаза, выравнивая дыхание. — Я не на своей машине. Поэтому, полагаю, придется вызвать такси? — Уже поворачиваясь к выходу из гардеробной, но в последний момент обернулся через плечо, задержав на художнике долгий, оценивающий взгляд. - Мне стоит заехать переодеться? Не слишком официально?