Он стоит у доски ровно столько, сколько нужно. Столько, сколько от него ждут. Спина прямая, плечи развернуты, подбородок чуть приподнят ровно настолько, чтобы выглядеть уверенно и не выглядеть надменно. За столько лет это вошло в рефлекс, как входит в рефлекс умение держать осанку за обеденным столом, за которым сидит не только его брат, но и его родители. Тело само складывается в нужную позу раньше, чем он успевает об этом подумать.

Миссис Мэтьюс хвалит его, но ее голос доходит до него как сквозь ватные затычки. Тонкий, неприятный, будто кто-то скребет ногтем по стеклу. Она говорит, что Джун занял первое место, и слова ее снова проходят мимо него. Он почти не слушает. Он уже знает это. Он всегда знает, какое место займет, еще до того, как объявят результат. В этом нет ничего особенного. Просто очередная цифра напротив фамилии Мун, очередная галочка в графе, за которую его похвалят взрослые, которым, в сущности, плевать. Матери не будет на награждении, она в отъезде по делам корпорации. Отец, если и узнает, скажет что-нибудь про "ожидаемо". Так и есть. Ожидаемо. Все, что он делает — ожидаемо, предсказуемо, выверено.

Улыбку он натягивает заранее. Она держится на честном слове. Он не оборачивается. Ему не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто сидит там, в третьем ряду, у самого окна, и сверлит его взглядом. Он чувствует этот взгляд кожей. Всегда там. Всегда ровно в одной точке, всегда с одним и тем же напряжением, как натянутая струна, которая, кажется, вот-вот сорвется со свистом прямо ему в затылок. Посмотри он сейчас и обязательно бы встретил этот взгляд. Он знает это. И потому не смотрит.

Класс оживает коротким, нервным смешком, который тут же настороженно затихает. Мун продолжает стоять. Улыбка на его лице не дрогнула, хотя внутри все подобралось, сжалось, как перед прыжком в холодную воду на очередной тренировке. Он не обращает внимания. Не оглядывается. Сознательно. Потому что знает, что если обернется, если встретит этот взгляд в ответ, он проиграет. Он всегда проигрывает, когда позволяет себе реагировать. А он не дает себе этого права. Отказаться от реакции — это его единственный козырь, единственное преимущество перед тем, кто не умеет иначе, как рваться, грызть, лезть напролом. Пока тот кипит, Джун холоден. Пока тот рвется, Джун стоит на месте и ждет. Он давно понял эту разницу между ними. Ураган, буря, вырвавшаяся на свободу. Джун — нет. Джун терпелив. Джун умеет замирать и не выдавать ни единым мускулом того, что творится у него внутри. Тот называет его змеей. Пусть будет змея. Змея терпелива. Змея ждет. Змея не кидается первой, но умеет ужалить так, чтобы жертва сама запуталась в собственной ярости.

Голос миссис Мэтьюс вздрагивает, и Джун слышит в нем этот особенный, трусливый интерес, с каким учителя всегда провоцируют конфликт. Скованную смесь страха и желания хоть раз увидеть, чем же это кончится. Ему становится почти смешно. Она тоже боится его. Все боятся. Как злого, непредсказуемого пса, который может укусить. А Джуна не боятся вовсе. Джуна уважают. Ставят в пример. И никто, ни одна живая душа в этой школе, не знает, что у этого безупречного, холодного Джуна внутри тоже живет своя собака. Просто он научился держать ее на такой крепкой привязи, что та просто не способна оборваться. Но она тоже боится его. И страх этот Джун понимает. Но его собственный страх живет как-то подругому. В другом углу души. Это страх не очередной драки, не очередного болевого удара. Удары он умеет держать. И держал, и не раз. Это что-то глубже. Противное, дурацкое, зудящее, разлитое где-то между ребрами и оживающее всякий раз, когда тот смотрит на него.

А миссис Мэтьюс все говорит, и в классе на секунду становится так тихо, что Джун слышит собственный пульс. Какой-то неправильно спокойный. Вот оно. Так не надо было. Она не понимает, что делает. Думает, что учит его старанию, воспитывает, прививает усердие, а на самом деле льет масло в огонь, который и без нее горит без передышки уже столько лет. Глупая, долговязая женщина с пучком на затылке и платьем в цветочек. Она и не догадывается, что сейчас стоит в эпицентре между двумя континентами, готовыми столкнуться и что сама же его и подожгла.

Юн по-прежнему не оборачивается, но слышит все. Он не видит, но знает, как сейчас дергаются у того мышцы лица, как болезненно кривится рот, как сжимается кулак на парте. Тот не умеет держать лицо. Из него наружу всегда прет все, что внутри. И в этом его вечная, бесполезная, почти трогательная в своей обреченности слабость, которой Джун пользуется не потому, что хочет, а потому что иначе нельзя. Иначе тот сожрет его. Иначе от не не останется ничего, кроме аккуратной улыбки и первого места по математике.

В этой тишине Мун слышит голос. Это маты? Тихо, но так, чтобы все разобрали. Джун позволяет уголку губ дернуться. Чуть-чуть. Это движение он посылает одному-единственному человеку в классе. Никто не заметит. Никто не должен. Но он знает. Каким-то звериным, безошибочным чутьем, которое у них двоих развилось за эти годы до совершенства. Голос у Рейми ленивый, почти скучающий, но Джун слышит под ним что-то другое, натянутое до предела. Лорент встает. Шуршит форма, отодвигается стул. Шаги. Тот идет через класс, и все до единого съеживаются на своих местах, в предчувствии того, что сейчас будет. Все знают, что оно будет. Оно всегда бывает. Тот проходит мимо и задевает Джуна плечом.

В этот момент время останавливается.

Или, наоборот, растягивается как резина. Джун чувствует этот толчок всем телом. Не слишком сильный, но сразу же прошедшийся по нервам. Он не отшатывается. Он стоит, как стоял, и улыбка на его лице застывает уже непроизвольно. Теперь это просто маска под которой Джун ловит ртом воздух. Его плечо обожгло сквозь рубашку. Ткань будто прожгло насквозь. И это невозможно и Джун знает, что невозможно, но ощущение не отпускает. В том месте, где соприкоснулись их плечи, кожа горит, как от ожога. Юн ничего не делает. Ни-че-го. Стоит и смотрит перед собой, пока звук шагов не тает в коридоре, а дверь не захлопывается.

Тишина после этого стоит плотная, вязкая, будто класс разом забыл, как дышать. Миссис Мэтьюс что-то бубнит, пытаясь вернуть себе контроль, но ее голос рассыпается на отдельные, ничего не значащие звуки. Все смотрят на Джуна. Кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с плохо скрытым удовольствием от чужой неловкости. А он стоит у доски все с той же улыбкой, и ни одна живая душа не знает, чего ему это стоит. И только тогда, когда взгляды класса наконец расползаются обратно по тетрадям, Джун опускает глаза на свою руку. Он сжал кулак так, что почти вмял ногти в ладонь и сам не заметил, когда.

Он просится выйти не сразу. Пережидает ровно столько, сколько нужно, чтобы просьба не выглядела бегством вдогонку. Но сердце у него колотилось где-то у самого горла и всю дорогу он злился на себя. Он закрыл дверь класса осторожно и пошел по коридору. Не спешил. Ноги сами несли его к туалету в конце восточного крыла. Мун толкнул дверь и вошел без стука. Идиотская уверенность, что ему тут рады. Рейми сидел на подоконнике, почти прислонившись к холодному стеклу. Запах табака висел в воздухе, оседая горечью на языке.

- Даже не спрятался по-человечески. Воняет на весь коридор. У тебя и так каждый второй день в кабинете директора, а ты еще и сам, своей рукой, подливаешь ему поводов поорать. Ты вообще что-нибудь умеешь делать не против себя? — Он сделал шаг вперед. Плечо все еще жгло. — И руки у тебя, значит, затекли от старания выглядеть весомым, — продолжил Джун, не меняя тона. — Жалкий вышел тычок, Лорент. Извиняющийся. Столько лет, а на выходе одно плечо, как у двух младшеклассников в очереди за сладостями. — Он смотрел на него и ненавидел себя за то, что не может отвести взгляд. За то, что снова пришел. За то, что весь этот гнев был нужен ему только затем, чтобы стоять здесь, с ним, наедине, и не сорваться. Ответа, собственно, он не ждал. Он ничего не ждал. Но почему-то отчаянно хотел чтобы Лорант сделал хоть что-нибудь, отчего можно было бы наконец выдохнуть, или сорваться.

Джун прекрасно знал, чем все это закончится. Знал еще до того, как сделал первый шаг из класса. Знал с почти звериной интуицией, которая годами предупреждала его о любом приближающемся взрыве. Знал, что если пойдет за Рейми, ничего хорошего из этого не выйдет. Ничего, кроме очередной драки. Ничего, кроме новой зарубки на этом бесконечном, безвыходном круге, по которому они вдвоем бегали так давно, что уже не разобрать, кто кого догоняет.

И все равно пошел.

Зачем? У него не было ответа. Ни одного. Просто подчинился первому порыву, первой мысли, первому желанию, вспыхнувшему где-то в груди прежде, чем разум успел выставить ему счет. Потому что, несмотря на всю свою хваленую выдержку, на всю эту ледяную собранность, которую он уже привык носить как вторую кожу, в отношении именно этого человека он всегда шагал за грань. Всегда. И делал это настолько естественно, настолько без надрыва, что при всей очевидной ненормальности происходящего именно в эти минуты он чувствовал себя самым нормальным человеком на земле. Вот и теперь он здесь. В школьном туалете, стены которого пропитаны сигаретным дымом и, кажется, немного его отчаянием. Ждет того самого взрыва, которого, пожалуй, и добивался с самого начала. Смотрит, как его собеседник постепенно накаляется и не понимает, что при этом испытывает сам. Обиду? Злость? Облегчение? А может, все сразу? Какова вообще была его цель? Заглушить собственную обиду, уколов в ответ? Унять этот проклятый зуд в плече, до сих пор горящем от чужого тычка? Потешить ущемленную гордость, которая, как выяснилось, у него тоже есть. И болит она ничуть не меньше, чем у других? Все, что я делаю, я делаю для себя. А ты — можешь таким похвастаться? Слова оседают в горле горьким комом. Одной секундой, одним ничего не значащим мгновением, в которое Джун умудряется вместить целую маленькую катастрофу. И внутри него что-то щелкает, надрывается, потому что ответ на этот вопрос он знает слишком хорошо, и ответ этот лежит на языке, уже давно сгнив где-то глубоко внутри под ребрами.

Нет. Не мог.

Он никогда не мог похвастаться чем-то подобным, потому что делать что-то для себя никогда не значило делать что-то для семьи. Так могут все. Все, но не он — рожденный со звучной фамилией Мун, заложник этой фамилии, не имеющий права шагнуть в сторону, хотя бы на полшага, хотя бы затем, чтобы просто вдохнуть полной грудью. И это бесит. Раздражает. Поднимает внутри такой концентрат неконтролируемой, глухой ярости, что нервы трещат по швам и Джун чувствует, как привычная маска на его лице готова пойти трещинами, осыпаться, показать наконец все то, что он так старательно замуровывал годами. Так, может, ради этого все и было? Ради того, чтобы увидеть, как раздраженно чужие пальцы отбрасывают в раковину недокуренную сигарету? Это происходит, как в дурацком дешевом кино. Будто кто-то вдруг захотел разглядеть этот момент особенно тщательно и замедлил раскадровку. Джун не смотрит на сигарету. Не смотрит, как она ударяется о бортик, как, в момент отскочив, все равно попадает в керамическую емкость и остывает в еще не успевших просохнуть каплях воды. Он смотрит на другое. На человека, который до этого давил подоконник, а теперь соскальзывает с него и оказывается ближе. Слишком быстро. Слишком быстро для той самой замедленной съемки. Настолько, что Джун не успевает сделать шаг назад.

Или не хочет?

Он не будет задавать себе этот вопрос. Ни сегодня, ни сейчас, ни вообще когда-либо. Потому что куда важнее другое. Он подпустил его слишком близко. Настолько близко, что теперь, глядя в чужие, почти черные глаза, ему кажется, что на дне этих расширенных зрачков он видит собственное отражение. И это отражение не загнанное, не напуганное. Совсем наоборот. Оно выжидающее. Джун прекрасно осознает, что произойдет дальше. И сам, будто успевший соскучиться по этому ощущению, по этим эмоциям, неосознанно расслабляется, чтобы буквально в последний момент дернуться назад. Но чужая хватка на его собственном воротнике оказалась гораздо крепче, чем он рассчитывал. Допустим, прямой удар мог бы выбить ему нос и заставить тот залить белоснежную, свежевыстиранную рубашку кровью. От нее все еще пахнет кондиционером, а от Рейми Лорента ужасающей, ледяной яростью. И за секунду до он ловит себя на мысли о том, что только он способен довести до нее этого человека.

Лоб обрушивается сверху, и Джун успевает лишь дернуться назад. Инстинктивно, телом, раньше, чем мозг отдает команду. Удар не пришелся туда, куда летел, но что-то все равно отзывается болью в лице. Резко, горячо, металлически. Во рту мгновенно становится солено, губу рвет изнутри острой, жгучей болью. Он отступает, но Рейми уже хватает второй рукой за ворот. Грубо, рывком и Джун слышит, как жалобно трещит шов на его рубашке. Этот треск проходит по нервам, как по оголенному проводу. Его дергают вперед, притягивают к себе так близко, что дышать становится нечем совсем, и весь воздух, что еще остался в легких, замешан на дешевых сигаретах и железе, разлившемся во рту. В голове все перепуталось настолько, что он уже не разбирает, где заканчивается страх и начинается что-то другое. Из рассеченной губы сочится кровь. Теплая, соленая, она медленно стекает к уголку рта, и Джун чувствует ее вкус. Не просто металл, а всю эту безумную ситуацию, в которой они застряли вдвоем. И когда Рейми наклоняется и языком слизывает эту каплю с его губы, Джун перестает думать окончательно.

Мир сжимается до одной точки. До этого прикосновения. Быстрого, мокрого, невесомого и одновременно настолько оглушительного, что у него подкашиваются колени. На долю бесконечного мгновения он не понимает где находится сам, а где этот человек, все еще сжимающий его воротник так, что побелели костяшки. В ушах стоит мозгодробящий звон. Сердце стучит в висках, а боль сводит челюсть. Джун не помнит, сколько времени провел так, в немом оцепенении, но когда мозг наконец начинает работать, кажется, втрое быстрее, чем обычно, его кулак все равно летит раньше, чем туда добирается первая здравая (или не совсем здравая) мысль. Удар получается с размаха. Мажет по чужой щеке щедро, но не настолько, насколько хотелось изначально. И, тем не менее, этого хватает. Хватает для того, чтобы разорвать дистанцию, прервать этот невозможный контакт, вынырнуть наконец из этого горячего, душного, пропитанного собственной кровью и чужой яростью воздуха и осознать, что только что произошло. А потом, вместо того, чтобы прислушаться к вопящему дуром разуму и бежать, он, напротив, снова подступает на шаг ближе.

Пальцы сгребают мягкую ткань в крепкую хватку, мнут ее под собой и натягивают. Нет, он не будет толкать. Он просто двигается вперед. Напором, в несколько коротких шагов заставляя парня отступить назад, чтобы уже в следующее мгновение с размаху вдавить его в дверь кабинки, при этом в глубине души надеясь, что позвоночник Рейми при этом ссыпался в трусы. Дерево гулко бьется о заглушку, разнося этот глухой, тяжелый звук далеко по пустым коридорам. Лязгает случайно попавшая под удар о створку защелка и, оторвавшись, по частям осыпается на пол. Плевать. В этот момент Джун желает только одного. Чтобы ублюдку было настолько больно, что эта боль перебила бы наконец то, что творится у него самого внутри. И он замахивается, чтобы сделать еще больнее, размахнуться как следует, нанести удар, но в последний момент его ладонь, вместо того чтобы впечататься в ненавистное лицо, перехватывает то за подбородок. Пальцы продавливают кожу. Крепко, до побелевших костяшек, до легкой дрожи. А он сам, кажется, уже совсем не понимает, что делает, когда подается ближе и, не давая себе ни секунды на раздумья, сам прижимается к чужим губам.

И в этом тоже нет абсолютно ничего нормального. Но именно в этот момент кажется самым нормальным.

Поцелуй выходит глубокий, влажный и злой. Мун вдавливает Лоуренса в дверь всем телом, и губы их сталкиваются с силой, почти с жестокостью, будто продолжая драку но совсем по-другому. Он не целует. Он кусает. И когда язык его проталкивается вперед, настойчиво, требовательно, перемешивая привкус чужой слюны с собственной кровью, Джун чувствует, как сбивается собственное дыхание. Рваное, больное, и от этого до спазма сдавливает грудную клетку. Он прикусывает чужую нижнюю губу сильнее, с нажимом, ощущая, как привкус железа становится гуще, ярче. Как смешивается со всем остальным. И Юн не может понять, чья это кровь теперь. Его собственная или того, кого он зажал между собой и дверью.

Ему все равно.

Он целует глубже, забирая у Рея остатки воздуха, и понимает с ужасающей, тошнотворной ясностью, что ненависть всегда была ненавистью и ей останется. В любом ее проявлении. Ведь поцелуи же всегда честны, да?

Джун не видел, но зато отчетливо чувствовал. Распахнувшаяся от тяжелого удара дверь кабинки, глухой стук, чужое тело, прижавшееся к нему самому, ладони на груди, рывок, толчок. И этот последний, разлетающийся в стороны, нелепый, отчаянный жест, когда человек, только что намертво вцепившийся в ворот его многострадальной рубашки, вдруг оттолкнул его с такой силой, будто обжегся. От неожиданности Мун не успел среагировать. Не успел удержать равновесие и с размаху встретился копчиком со сливным бочком. Боль прострелила спину. Резкая, тупая, омерзительно отрезвляющая. И именно она вернула его в тело, которое до этого словно и не принадлежало ему вовсе. Он не сразу понял, что сидит на полу. Точнее, полусидит, упираясь спиной в холодную сантехнику, дыхание сбитое и загнанное, а воздух застревает где-то в горле, не желая входить глубже. Во рту медно-соленый привкус и еще что-то. Липкое, с привкусом табака и чужих губ. Он облизнулся и тут же пожалел. Потому что снова почувствовал его. Вкус, который, он знал, еще долго будет фантомно всплывать на языке в самые неподходящие моменты.

Рубашка висела на нем так, как не должна была висеть. Ткань была измята, вырвана из брюк и Джуну казалось странным, почти неприличным ощущать на себе это разрушение-недоразумение. Он — всегда идеальный, всегда собранный, всегда МУН, сидел сейчас на полу школьного туалета, в разодранной одежде, с перемазанным кровью подбородком, с припухшими, горящими губами, и не мог заставить себя подняться. Не потому что не было сил, нет. Сил, как ни странно, было много. Слишком дохера много, но все куда-то не туда. В дрожащие пальцы, в колотящееся сердце, в жар, мурашками ползущий вверх по шее. Ему казалось, что каждое движение сейчас означало бы согласие с тем, что только что произошло. А он еще не был готов. Ни к этому согласию, ни к тому, что после. Поэтому Мун уперся ладонями в холодный кафель пола. Медленно, как научился и привык, сделал глубокий вдох, задержал его и... выдох. На этом выдохе он поднялся. Не резко. Осторожно. В моменте ему вдруг показалось, что у него только что отнялись ноги, а теперь возвращается чувствительность. Плечо, за которое его недавно толкали, горело. Губа саднила. А внутри... Внутри было то, чему Джун не смог бы подобрать ни одного слова из своего довольно обширного словарного запаса. Кроме матов, естественно. Обязательно на английском. Звучали интересней.

Он не пошевелился, когда Лорент, окинув его каким-то странным, еще непонятным самому Муну взглядом, рванул к выходу. Просто смотрел. На эту спину, на эти плечи, на это чужое, стремительное бегство, которое так не вязалось со всем, чем Рейми был по своей сути. С той чертовой неуклюжестью, с которой он поскользнулся у самой двери. С этим финальным, жалким, почти пафосным в своей нелепости выходом. Как будто сама вселенная решила напоследок щелкнуть его по носу. И Джун, сам не понимая почему, едва не усмехнулся. Сдержался в последний момент. Как всегда, ровно то, чего от него всегда и ждали. Сдержанность, так и не давшая трещину, даже когда все остальное внутри него уже пошло по швам.

Он на ватных ногах подошел к раковине. Включил холодную воду. Сильно, до предела. Сунул под струю дрожащие руки. Холод обжег. Он стоял, смотрел, как вода смывает с ладоней чужое тепло, и думал о том, что смыть это легче, чем забыть. И что завтра он снова сядет за парту, наденет маску и сделает вид, что ничего не было. Как всегда. Вот только губы горели, и распухшая, рассеченная кровь еще не запеклась до конца. И Джун поймал себя на том, что касается пальцами уголка рта. Там, где совсем недавно был чужой, быстрый язык. И не может понять, чего в этом прикосновении больше: ужаса или того самого, липкого, противного чувства, которое он так старательно гнал от себя все это время. Дверь за Рейми давно закрылась. Звонок все еще отдавался эхом в полуоглохших ушах. А он все стоял у раковины, оцепенело держал руки под ледяной водой и впервые за долгое время не знал, каким человеком он отсюда выйдет.

· · · ─────── ·𖥸· ─────── · ·

Дом встретил его привычной тишиной. В другом состоянии Джун бы даже порадовался ей. Тишина означала, что никто не станет задавать вопросов, никто не полезет в душу, никто не заметит. Но сегодня она давила. Сильнее обычного. Так, что хотелось закрыть за собой дверь комнаты и не выходить уже до утра. На уроки он не вернулся. Просто не смог. После того, как стоял у раковины, так и не решившись взглянуть на себя в зеркало. После того, как привел в порядок одежду (насколько это вообще было возможно) и провел пальцами по волосам, стараясь не думать о том, что совсем недавно в этих прядях, за ухом, чужие пальцы сжимались так, будто хотели что-то удержать. После всего этого он вышел из туалета другим человеком. И понял, что вернуться в класс, сесть за парту, сделать вид, что ничего не произошло, он не сможет. Не сегодня. Юн просто достал телефон.Мысли давались с трудом, пальцы мелко дрожали, и он набрал всего несколько слов. Короткое, сухое сообщение брату. Что-то про плохое самочувствие. Про то, что уедет домой. Про то, чтобы прикрыл, если спросят. Никаких подробностей. Никаких объяснений. Только факт, от которого он сам же внутренне поморщился, потому что врать брату было противно, а врать себе и вовсе невыносимо.

Весь вечер он прятался в своей комнате. Запер дверь. Снял испорченную рубашку, отнес ее в корзину, но не выбросил. Просто скомкал и сунул поглубже, будто это могло спрятать случившееся. Лег на кровать, уставился в потолок. И не спал. Он варился в собственных мыслях. От которых бежал из туалета и которые все равно догнали его, как и должно было случиться. Прокручивал все заново. Никак не мог выстроить события в стройный, логичный ряд. И это бесило. Он, всегда умевший разложить все по полочкам, сейчас тонул в обрывочных кадрах. Вот чужая ладонь на его груди. Вот толчок, от которого он влетает в гребаный бочок. Вот гулкий стук двери. Вот безумный, жадный, битый воздухом поцелуй, в котором не было ничего, кроме злости, ненависти и чего-то, о чем он не позволял себе думать. Он ненавидел себя за то, что не мог перестать об этом думать. Ненавидел себя за то, что вспоминал не только злость, но и то, как сбивалось его собственное дыхание. Ненавидел за то, что где-то в самой глубине его сознания, все еще жила эта проклятая, стыдная, мысль. Вернись он сейчас назад, он бы поступил точно так же.

К семейному ужину спуститься пришлось. Это было обязательно, и Джун слишком хорошо знал цену неповиновения в этом доме, чтобы даже пытаться отказаться. Он оделся аккуратно. Так, чтобы ничего не выдало. Маска держалась. Он натянул ее на лицо и спустился. За столом Мун-младший радовался только одному. Что никто не задавал неловких вопросов. Ни о школе, ни о самочувствии, ни о том, почему он приехал домой раньше времени. Разговор тек вяло, привычно. Дела, планы, какие-то семейные мелочи, до которых ему не было никакого дела. Джун кивал, улыбался уголком губ, изредка вставлял короткие, ничего не значащие реплики. Ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть странным.

Но кусок не лез в глотку.

Еда казалась ему безвкусной, ватной, и каждый глоток давался с трудом, как будто горло сжималось и отказывалось глотать. Он резал мясо на мелкие кусочки, размазывал по тарелке гарнир, делал вид, что ест. А сам не мог отделаться от противного, липкого ощущения, что на языке до сих пор вкус чужих губ и табака, и от этого к горлу подкатывала тошнота, которую он с трудом сдерживал. Ему было неуютно. Максимально. Так, будто все за столом видели его насквозь. Видели разбитую губу, которую он старательно прятал, прикусывая изнутри, видели этот предательский хаос, который он так отчаянно старался удержать внутри. Он продержался почти до конца. А потом не выдержал. Отодвинул тарелку и сослался на плохое самочувствие. Голос звучал ровно, почти убедительно: голова, температура, переутомление. Кто-то что-то спросил, он ответил коротко и, не дожидаясь продолжения, поднялся из-за стола. И поднимаясь к себе по лестнице, он уже точно знал, что сделает завтра. Он не пойдет в школу. Не сможет. Не встретится с ним снова. Не сейчас, не так скоро, не после того, что между ними произошло. Он имитирует температуру. Скажет, что ночью стало хуже. Что болит горло, ломит тело, кружится голова. Отсидится дома, отгородится от всего мира своей комнатой, и, может быть, за один день сумеет снова стать тем, кем был. Или хотя бы притвориться, что стал. Дверь за ним закрылась тихо. Он прислонился к ней спиной, запрокинул голову и закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается усталость. Завтра он никуда не пойдет. Плевать, сколько раз ему придется себе это повторить, чтобы поверить.

· · · ─────── ·𖥸· ─────── · ·

Он все-таки пошел.
Не потому что хотел. Хотел он как раз обратного. Остаться дома, спрятаться под одеялом, притвориться окончательно и бесповоротно больным, чтобы не видеть ни этой школы, ни этих стен, ни, главное, его. Но что-то в нем сломалось посреди ночи, повернулось иначе, и под утро Джун с отвращением осознал, что сдаваться не станет. Что он не из тех, кто бегает. Что какой бы кашей ни было все, что произошло вчера в туалете, он переживет это стоя, с прямой спиной, как его учили. Как учили всех Мунов. Он заставил себя. Буквально. Поднялся раньше обычного, долго стоял под холодной водой, стараясь смыть остатки дурного, бессонного состояния. Оделся тщательнее, чем всегда. Проверил воротник, затянул узел галстука так, будто от этого зависела сама его жизнь. Перед зеркалом задержался дольше обычного и не узнал себя. Вернее, узнал, но как-то со стороны. Бледный, с темными кругами под глазами, с все еще заметной, начинающей заживать трещинкой на губе, которую он машинально тронул пальцем и тут же отдернул руку. Внизу его проводил обеспокоенный взгляд матери. Джун натянул улыбку, легкую, дежурную, и что-то сказал про выспался, про уже лучше, про не переживай. Он почти поверил самому себе. Почти.

Школьный день он пережил ровно так, как задумал. Превратившись в идеально отлаженный механизм, который не замечает ничего лишнего. Весь день он старательно делал вид, что Лорента не существует. Что он не косит глазами к задним партам. Что не выцеливает краем зрения чужую фигуру. Что в нем нет совершенно никакого желания обернуться каждый раз, когда с дальних рядов доносится какой-то шорох, скрип стула, тихий смех. Он ловил себя на этом, злился и снова утыкался в тетрадь, в учебник, в собственные руки, куда угодно, только не туда. Он зубрил параграфы, слишком часто отвечал с места. Но это помогало. Не думать. Не смотреть. Не вспоминать. Он выдохнул с облегчением только тогда, когда звонок, наконец, оповестил об окончании учебной смены. А дальше план был короткий. Библиотека, потом музыкальный класс. Музыка поможет ему отвлечься. Музыка даст возможность не думать. Только в ней он видел спасение, а еще в тишине, в которой не останется места ничему другому. Он шел по коридору, уже почти спокойный, уже почти поверивший, что день можно будет спасти. И именно поэтому то, что он увидел, ударило его сильнее, чем хотелось бы.

Пустой коридор оказался совсем не пустым.

Джуну кажется, что он проклят.

Он замирает на секунду, и мир на мгновение сжимается, будто кто-то выкрутил на всю резкость картинки. У стены, прямо напротив двери музыкального класса, стоит Рейми. И зажимается с какой-то девочкой из параллельного класса. К горлу подступает ком. Горький. Тяжелый. Он поднимается откуда-то из груди и встает поперек дыхания, и Мун не сразу может разобрать, из чего он состоит. Отвращение? Да. Тошнотворное, цепкое. Но под ним, глубже, то, от чего его пробирает ледяной дрожью. Обида. Обида, на которую он не имеет ни малейшего права, и от осознания этого становится только хуже, только невыносимее, только нелепее.

Он не собирается останавливаться.

Не сейчас. Не из-за этого. Музыкальный класс прямо напротив них, и он дойдет до своей цели, чего бы это ни стоило. Джун расправляет плечи, делает лицо совершенно отсутствующим и двигается глубже в коридор. Он не реагирует, когда смущенная девушка, заметив его, торопливо отстраняется и проскальзывает мимо, чуть ли не вжимаясь в противоположную стену. Он не реагирует, когда проходит мимо самого Лорента. Близко, слишком близко. Так, что боковым зрением ловит его силуэт и чувствует на себе чужой взгляд. Он не оборачивается. Не замедляется. Не подает виду.

Конечно, не подает.

И только когда дверь музыкального класса закрывается за спиной, отсекая коридор, школу, весь этот проклятый мир, Джун позволяет себе выдохнуть. Но это не облегчение. Это что-то совсем другое. Злое и бессильное. Он скидывает сумку с плеча прямо на пол. Глухой удар. Приваливается спиной к стене возле двери, запрокинув голову, прикрывая глаза, чувствуя, как внутри все дрожит и гулко отдает в виски. Ему отвратительно. Ему разбито. И он испытывает за все это такую злость, что в какой-то момент не выдерживает. Резко, с размаху, пинает стоящий у стены стул. Тот с грохотом отлетает и заваливается. Джун не останавливается. Подхватывает сумку за лямку, волочет ее по полу прямо до этого чертова пианино, и грузно падает на лавочку возле инструмента. Крышка еще закрыта. Тишина висит в воздухе. Он смотрит в пустоту перед собой и слышит, как в ушах бьется кровь.

Что вообще происходит, блядь?

Он не произносит это вслух. Только в голове. Зло, отчаянно, с каким-то почти детским недоумением, которое он ненавидит в себе больше всего. Что происходит. Почему ему так. Почему он, всегда все понимавший, сейчас не понимает ровным счетом ничего. Почему картинка этих чужих рук на чужой груди не выходит у него из головы. Почему внутри него все горит от обиды и он не может себе соврать, что это просто злость.

Понимать, что перестал вообще хоть что-то понимать, оказалось куда гораздо сложнее и прискорбней, чем он мог подумать. Перестать разбираться в собственных чувствах и ощущениях — еще прискорбней. Кажется, это случилось даже не сегодня. Наверное, давно. Гораздо раньше, чем вчерашний туалет, чем та бессмысленная драка, в которой он так и не смог выиграть ровным счетом ничего. Где-то по пути между "я его ненавижу" и "я не могу перестать о нем думать" стерлась граница, которой он так долго держался. И теперь Джун находился в эпицентре собственного безумия. Растерянный и не понимающий где заканчивается злость и начинается то, от чего сердце теряло привычный ритм. Он думал об этом всю чертову ночь. Может поэтому и не спал. Поэтому и смотрел в зеркало с утра так долго, не узнавая в отражении самого себя. Он уверял себя, что все под контролем. Что он собрался, что он справится, что он просто переживет этот день, как переживал до этого десятки других. Что он забудет. Что сделает вид, что забыл. Он врал себе, и где-то глубоко внутри знал, что врет. А потом случился этот проклятый коридор. И эта девушка. И эти руки Лорента на чужой груди. Теперь он сидел в музыкальном классе, перед раскрытым пианино и внутри у него все горело от обиды, которую он не имел права испытывать. Не хотел испытывать, но испытывал. От злости. От усталости, которая копилась, кажется, всю его жизнь. И это было ужасно отвратительное ощущение, с которым он не мог смириться, как бы не хотел. Это, блядь, казалось ему совершенно невозможным!

В ушах все еще звенело от тишины, когда дверь музыкального класса скрипнула и приоткрылась.

Юн не обернулся. Сердце, казалось, на секунду вообще перестало биться, а потом сорвалось. Он так и остался сидеть, уставившись на клавиши и не двигался. Только спина напряглась сама собой, а пальцы, лежавшие на коленях, медленно сжались. Он знал, кто зашел. Знал еще до того, как услышал шаги. И от этого внутри все сжалось в большой напряженный нервный комок. И вчерашняя драка, и сегодняшний притворный холод, и эта гребаная девчонка, и бессильная ярость, и что-то еще, от чего у него пересохло во рту. Он не понимал, что испытывает к этому человеку. Не понимал ровным счетом ничего. Злость, которая душила его с тех самых пор, как перед глазами встала та картинка в коридоре, никуда не делась. Она все еще сидела где-то под ребрами. И когда Рейми не торопясь пересек класс и опустился на его лавочку, Мун физически почувствовал, как опасно подскочил пульс.

Близко. Слишком близко.

Так близко, что между ними больше не осталось воздуха. Но он не отстранился. Сам удивился этому. Хоть все сжалось и кричало отодвинуться, встать, сбежать, пока не поздно. Но он остался сидеть. Замер, не шевелясь, боясь даже вдохнуть слишком глубоко. Кажется, сейчас он мог бы пересчитать удары собственного сердца, если бы захотел. Но он не хотел ничего слышать, ничего понимать. Просто сидел и не двигался, позволяя этому происходить. До тех пор, как голос Рейми наконец не нарушил здешнюю тишину. Джун наконец медленно, почти лениво повел плечом, все так же не оборачиваясь. Все так же глядя прямо перед собой на черно-белые клавиши. — Стул был ни в чем не виноват. — Юнджун отзывается на чужие слова запоздало и его собственный голос звучит странно. Без той привычной колкости, которую он машинально вкладывал в каждое слово, обращенное к Лоренту. - Просто попался под руку. — И только теперь он осознает, насколько неубедительно звучит его собственное спокойствие. Как предательски дрожит тон. И вообще его слова были будто сказаны неуместно и совершенно невпопад. Да все потому что его внимание вдруг уперлось в то, как Рейми сел так близко, будто они не враги. Будто не подрались друг с другом вчера в школьном туалете и между ними не было никакой ненависти, разбитой на драки, обзывательства и полные презрения взгляды через весь кабинет. Это было странно. И все же Мун не отодвинулся. Просто ждал. Сам не зная чего, но ждал.

Казалось бы, слишком много странностей за последние два дня, но Лорент, похоже, и не собирался останавливаться. Обычный, нормальный разговор между ними выглядел как-то... ненормально? Рейми говорил без угроз, привычной усмешки. Джун на секунду даже растерялся. Как будто перед ним вдруг оказался совсем другой человек. И этот человек говорил с ним так, будто они теперь заодно. По уши увязли в чем-то, из чего нет выхода. Что тот вообще имеет ввиду говоря "с этим надо что-то делать"? С чем? И нужно ли вообще было что-то делать, или проще понадеяться на окончание учебного года? Остались считанные дни. Заключить перемирие, кинуть шапки в воздух и разойтись как в море корабли, чтобы стараться не пересекаться уже на улицах большого города. Там это сделать будет куда проще, чем в узких школьных коридорах. Время заставит все забыть. И вчерашнюю драку и руку, что сейчас ложится ему на затылок. А он снова даже не дергается, чтобы хоть как-то препятствовать неизбежному. Чужим губам, что прижимаются к его собственным. Нетерпеливо, влажно. После такого спокойного разговора, совсем не так, как он мог бы себе представить, если бы вообще позволил себе об этом думать. Это снова было как удар от которого перехватывает дыхание. Но Мун не оттолкнул. Не замер в ужасе, как, наверное, должен был. Вместо этого он медленно, будто уговаривая собственное оцепеневшее тело не сопротивляться, ответил. Тише, спокойнее, но ответил. Так, будто именно так и должно было произойти с самого начала. Будто он все эти годы ждал, что Рейми войдет за ним в этот чертов музыкальный класс, и теперь просто принимал неизбежное.

Он отключился. Не было ни осознания, ни самоуничижения, которое так долго отравляло его изнутри. Впервые за долгое время Юнджун просто перестал думать. Держать этот бесконечный, выматывающий контроль над собой. Он позволил себе пойти против системы, против всех этих правил, против самой фамилии, которая, казалось, была впаяна в его ДНК вместе с правом всегда поступать правильно. И это оказалось... невероятно приятно. Пугающе, но приятно. До дрожи, до слабости в руках, до тихого стона утонувшего в этом поцелуе. Джун разорвал его первым, но не отстранился. Так, чтобы дыхание смешалось с чужим, чтобы губы все еще почти касались губ, чтобы можно было вдохнуть чужой выдох. Медленно раскрыл глаза. И замер. Он вдруг понял, что никогда в жизни не видел лица Рейми так близко. Не видел этих ресниц, отбрасывающих легкие тени в слабом вечернем свете этого большого кабинета. Не видел этой линии скул, которая прежде всегда сливалась в одно размытое пятно за вспышками раздражения. Все эти годы он смотрел на него и не видел. А теперь, с расстояния в несколько сантиметров, это лицо казалось ему совершенно новым. Чужим и одновременно до безумия знакомым. Таким, которое хотелось разглядывать, запоминать, трогать. И он не стал себе отказывать. Медленно поднял руку и коснулся чужой кожи. Большим пальцем провел по скуле, очерчивая ее, чувствуя под подушечкой пальца чужое тепло. Скользнул вниз, к подбородку. Неспеша. Будто сейчас у него было все время этого мира и не существовало ни школы, ни звонков, ни завтрашнего дня. Наверное, он должен был поступить так, как вчера поступил Рейми. Просто встать и уйти. Сбежать, пока можно сделать вид, что ничего не было. Но он не двигался. Оставался на месте, глядя в чужие глаза, и в какой-то момент слова сами, совершенно бездумно, сорвались с его губ. — Меня бесит, что ты портишь мне жизнь. — Не зло, а скорее устало. - Она уже распланирована. Вся, до последней чертовой секунды. А ты все путаешь и делаешь ее сложнее. Я злюсь на себя, когда каждое утро ищу тебя взглядом по кабинету. Злюсь, что я в постоянном ожидании, когда ты снова меня заденешь, только чтобы понять, что ты думаешь обо мне не меньше, чем я о тебе. Ты... — Он запнулся. Поймал себя на том, что не может ни закончить фразу, ни отвести глаз. Его лицо выглядело растерянно. По-настоящему, без привычной отстраненности. Взгляд заметался по чужому лицу. По линии бровей, по переносице, задержался на ресницах, скользнул к губам и снова вернулся к глазам. — Меня бесит, что ты постоянно лезешь в мою жизнь и меняешь ее, — наконец выдавил он, и в голосе прорезалась та самая, до конца не осознанная им самим беспомощность. — Я не-на-ви-жу эти чувства. — Юн закрыл глаза. Наверное, так было легче. Не видеть, не думать, не искать ответов, которых все равно не существовало. Только чувствовать. Только позволить себе, хотя бы на эти несколько секунд перестать быть тем, кем от него ждали. Он подался вперед и прижался лбом ко лбу Рейми. — Ненавижу, — выдохнул прямо в губы и снова захватил их в поцелуй.

Он целовал его не так, как вчера. Здесь не было ни борьбы, ни желания победить, ни желания сделать больно. Было что-то совсем другое. Медленное, тягучее. Будто Мун боялся, что стоит ему двинуться резче, и все это рассыплется. Обернется очередной дракой, очередным "показалось", очередным "ничего не было". Его губы скользили по чужим осторожно, дразняще, изучая. Будто впервые пробовал на вкус то, что он так долго запрещал себе даже мысленно. Мир за пределами этой лавочки перестал существовать. Не было ни школы, ни экзаменов, ни фамилии, ни ненависти, которые вдруг показались ему выматывающей ложью. Осталось только это. Дрожь в чужих губах под его собственными. Тепло чужой кожи под пальцами. Вкус, который он, как оказалось, безнадежно, навсегда запомнил еще вчера, хотя и отказывался себе в этом признаваться. Его рука медленно, будто сама, переползла с подбородка выше к щеке, к виску, зарылась пальцами в чужие волосы, и от этого касания по всему телу прокатилась такая тянущая волна, что он сорвался на рваный, сдавленный вздох прямо в поцелуй. Он не узнавал себя. Сидящего в пустом музыкальном классе и целующегося с тем, кого называл своим врагом дольше, чем кого-либо знал. И все-таки это было правильно. До безумия, до дрожи, до мурашек правильно. Поэтому целовал еще глубже, еще отчаяннее, будто этим молчаливым движением пытался сказать все то, на что у него никогда не хватало смелости. Что он устал, что он задыхается. И отступать было уже некуда. И именно эта мысль его почему-то вообще не пугала.

Он не ответил на шутку. Просто промолчал. Внутри все еще дрожало. Мелко, противно, до кончиков пальцев. От сказанного, от сделанного, от того, что он сам себя только что вывернул наизнанку и теперь совершенно не знал, куда девать собственные внутренности. Легко шутить, когда ты не распахнут настежь. Джун был распахнут так, что задевало даже невинное прикосновение воздуха, даже звук чужого дыхания рядом. И все же где-то на самом дне, там, где уже десять лет горело глухое, злое пламя, от этой кривой, неловкой, неумелой попытки разрядить воздух что-то дернулось. Он злился на себя за это.

А потом прозвучало его имя.

Не это насмешливое "Мун", которым его называли через весь кабинет, будто специально, будто назло. Просто имя. И даже не полное, а в сокращении. Тепло. Будто так его называл кто-то близкий. Будто так его называли дома, когда дома еще было что-то, кроме тишины и чужих ожиданий. Внутри вспыхнула злость. Острая, мгновенная, привычная. Которая всегда приходила на помощь, когда нужно было хоть чем-то заслониться. Ему хотелось сказать что-нибудь колкое в ответ, вернуть дистанцию, напомнить кто они друг другу. Задеть. Хоть как-то, хоть чем-то. Но злости не хватило. Не хватало воздуха, не хватало сил. Потому что этот придурок был прав и прав до тошноты. До некуда деться. Джун всю жизнь говорил не то, что думал. Всегда. Учителям, отцу, брату, самому себе. Он был выглажен и вычищен до блеска, он умел держать лицо лучше всех и именно поэтому его так бесил Лорент. Потому что тот каким-то непостижимым образом видел под этим лицом что-то другое. Всегда видел. И сейчас видел. Согласиться с этим вслух он не мог. Не было в нем такого механизма, такой детали. Но признать про себя — уже подвиг. Горло сжало, и он лишь медленно, будто нехотя, повел плечом опустил взгляд, чтобы чужие глаза не читали на его лице слишком много.

Вовремя для того, чтобы уловить как чужие пальцы потянулись к его вороту.

Первая пуговица поддалась мгновенно. Джун почувствовал, как под подушечками чужих пальцев легко выскальзывает из петли вторая. Ткань рубашки разъехалась в стороны, воздух коснулся ключиц, и по спине тут же поползли мурашки. Нет, не от холода. Совсем не от холода. Он внутренне дернулся. Хотел поймать чужое запястье, остановить, но рука почему-то осталась лежать на колене. Бессильная, предательская. Потому что в этом быстром, ловком движении было что-то такое, что не вязалось ни с дракой, ни с десятилетней войной. Слишком уверенно. Слишком привычно. Словно эти пальцы знали дорогу к его вороту лучше, чем он сам. Словно делали это не в первый раз. Джун не успел даже возмутиться и поймал себя на том, что снова прячется за старое. "Не хочу" превращается в "не успел". Не успел возмутиться, не успел остановить, не успел оттолкнуть. И от этого самообмана ему вдруг стало так легко. Так чертовски, облегченно легко, что он почти улыбнулся. Криво, одними уголками губ. Конечно же, он не успевает. Ну конечно. Так ему было проще оправдывать самого себя, проще запрокидывать голову, позволяя Лоренту делать с ним все, что тому захочется. Проще даже не сомневаться в правильности того, что происходит. И он соглашается. С тем, что сказал Лорент про чувства. Про то, что ненависть — тоже классно. Согласился мгновенно, потому что спорить не осталось ни сил, ни времени, ни желания. Спор был бы бессмысленным. Он бы все равно проиграл. И проиграл не Лоренту, а самому себе. Просто не стал возражать. Впервые в жизни. Во второй раз он не станет возражать удивительно скоро.

Ему понадобилась целая секунда чтобы просто позволить себе это. Чтобы перестать держать под контролем все свое тело, которое до последнего мгновения сидело слишком ровно, слишком правильно, слишком по-Муновски. Он услышал этот тихий, сдавленный выдох у самых своих губ и что-то внутри зашлось разом, сорвалось с привычных петель, как гребаные пуговицы на вороте. А чужие ладони уже легли ему на бедра. Через плотную ткань школьных брюк это было почти ничего. Прикосновение, нажим, хватка. Но Джуна бросило в жар мгновенно, от поясницы до затылка. Он рефлекторно дернулся. Не уйти, не вырваться, а наоборот, податься на призыв. И этого движения хватило, чтобы все пошло не так, как он себе представлял. Его потянули вперед, и он поехал. Съехал с лавочки, перекинул ноги поверх чужих бедер, вынужденный теперь искать равновесие, зацепиться, удержаться. Усесться нормально иак и не получилось.

И, кажется, именно поэтому стало еще хуже.

Школьные брюки в моменте оказались тесными. Джун носил их наглаженными до единой складки, и ни разу за все годы ему не приходило в голову, что эта жесткая, правильная ткань когда-нибудь окажется препятствием такого рода. Ноги легли поверх чужих ног, а тело само, под собственным весом, подалось ближе, плотнее. Туда, где никакой возможности сделать вид, что это случайность, уже не оставалось. Он ощутил, насколько откровенно, насколько недвусмысленно сам прижался к чужому паху и как под этим касанием, все было уже очевидно. Как тело Лорента напряглось, подало навстречу. И одновременно с этим глухой, придушенный, почти вырванный из горла звук прозвучал прямо у его губ. Прямо в поцелуй. У Джуна перехватило дыхание. Кровь бросилась в лицо так резко, что на секунду потемнело в глазах, а в самом низу живота разлилось тягучее, обжигающее, знакомое ему тепло. Тот же самый жар, что поднимался в нем вчера, когда он чувствовал как этот же человек кусает его губы в ответ. Только теперь отрицать его было нельзя. Джун замер, давая себе эту короткую, никчемную фору. Один единственный миг на то, чтобы сойти с этой дороги, если захочется.

Не захотелось.

Тогда он сдвинулся сам. Твердо, намеренно, коротким движением проведя бедрами по чужому паху, вжимаясь и отпуская. И при этом посмотрел прямо в глаза. В упор. Так, чтобы стало понятно: это не вес тела, не случайность, не слабость. Это он, и он соображает, что делает. И тут чужие пальцы вернулись к нему. Теперь уже без всякой робости, забрались под выбившуюся из-под ремня рубашку, пошли по коже жадно, требовательно, будто им все было мало, будто они годами были заперты за костяшками кулаков и наконец-то получили право просто трогать. Торс. Бока. Грудная клетка. Джун ощущал эти ладони везде и сразу и не думал сопротивляться, только дышал глубже, только откидывал голову, подставляясь, будто его тело давно знало, что делать, и давно все решило наперед за него.

Он был... Доступен? Рубашка раскрыта, край задрался, ткань съехала и вытянулась из-под ремня, и Мун вдруг отметил это без всякого стыда, скорее с отрешенностью. Раньше он поправил бы ворот, спрятал бы застегнутый край, привел бы себя в порядок, чтобы ни одна чужая рука не нашла ни единой бреши в этой броне. А теперь чужие пальцы коснулись сосков и Юн вздрогнул всем телом с трудом удержав звучный стон, что почти сорвался с губ. Где-то в самой глубине сознания мелькнула мысль, что это слишком. Что так нельзя, что он развалится на части от одного этого прикосновения. И мысль эта умерла, не успев до конца оформиться. Потому что горячо. Потому что живое. Потому что за десять лет он видел эти руки только занесенными для удара, а теперь они находили в нем такие места, о существовании которых он сам, кажется, не догадывался. Чужие губы оторвались от его губ и пошли вниз. По подбородку, по кадыку. Легко, влажно, с той жадностью, что заставляла Джуна вжимать пальцы в чужие плечи и запрокидывать голову назад, давая больше пространства, больше кожи, больше себя. Дорожка тянулась по шее, к самому горлу, к впадинке под ним, мазала, оставляла горячие следы, спускалась к мочке уха. И во всем этом было что-то такое голодное, такое откровенное, что Мун с трудом удержал дыхание ровным. Он вцепился в чужие плечи, сжал их, держась. Держался до тех пор, пока все не остановилось. Пока Лорент снова не заговорил. Чужие пальцы вернулись к его лицу. Джун с трудом раскрыл глаза и увидел прямо перед собой чужое лицо. Снова так близко, что можно было пересчитать каждую ресницу, каждую тень в слабом вечернем свете. И в этом лице не было ни привычной язвительной насмешки, ни того нахальства, которым Лорент обычно отгораживался от него. Что-то другое. Растерянное. Что-то, что сам Юнджун уже успел увидеть и в себе самом.

Голос прозвучал глухо, сбивчиво. Слова человека, который никогда не привык говорить такое вслух. Джун слушал и внутри у него поднималось странное, ноющее, болезненно-нежное чувство. Оттого, что этот придурок, оказывается, тоже не понимает. Тоже боится. Тоже тонет. И впервые за десять лет между ними не было ни одного человека, который знал бы, что делать дальше. Мун хотел сказать, что зайдя так далеко, Лорент слишком много думает. Но в следующую секунду понял, что уже не способен это произнести. Потому что чужие пальцы соскользнули с его щек вниз и не остановились даже тогда, когда зацепились за язычок молнии на его штанах. Слишком много думает и задает дурацкие вопросы на которые ответ лежит очевидно на поверхности. — А ты ждешь, что я скажу "нет"? — Мун поймал чужой взгляд и в этот момент услышал тот самый голос, который он слышал всю жизнь. Голос отца, голос всей этой распланированной досконально жизни, где для подобного не было ни графы, ни места. Вопило, что надо остановиться. Что он переступает черту, за которой назад пути нет. Что завтра он об этом пожалеет. Что рушит все, что строил. И до выпуска осталось меньше двух недель. Меньше двух недель и все это кончится. Они разойдутся в разные стороны. Возможно разъедутся по разным городам и никогда больше не увидятся. Никогда. Через год никто и не вспомнит. Через три фамилия Лорент будет вызывать в нем только смутное, теплое, ничем не подтвержденное ощущение, будто где-то было что-то важное, чего он не успел. Не успел. Джун прикрыл глаза. Глубоко, через силу вздохнул, и позволил этой мысли пройти через себя целиком. Остро, больно. А потом понял, что ему и не нужно успевать. Ему нужно просто делать. И за это ни перед кем не оправдываться. — Ни в этот раз. — В этот раз он не позволит сбежать. Ни себе, ни ему. Не отстранится, не оттолкнет руку. Не сделает ни единого движения, которое можно было бы потом назвать "показалось" или "ничего не было". Наоборот. Он обхватил чужие плечи, зацепился за них обеими руками и сам двинул бедрами навстречу. Медленно. Плотно. Так, чтобы не осталось ни сантиметра, ни сомнения в его намерениях. И одновременно с этим захватил чужие губы в поцелуй. Потому что говорить у него не получалось никогда. А это получалось. Это он умел. Отвечать телом там, где у него не находилось слов.

Джун вдруг понял, что за все эти годы ни разу не касался этого человека так. Не бил, а именно трогал. Не кулаками, не по костяшкам, не в драке, а вот так, ладонями, по ткани, по теплу. И от этого осознания его собственные пальцы начали дрожать. Мелко, возбужденно. Противно так, что он сам этого не ожидал и на секунду разозлился на себя. У Лорента все было легко. Ловко, уверенно, быстро. Пуговицы выскакивали из петель одна за другой, будто он делал это сотню раз. У Джуна не выходило ничего. Пальцы заплетались, скользили, срывались. Он потянул и не справился. Дернул еще раз, сжал ткань крепче, чувствуя, как под пальцами чужая рубашка мнется, а пуговица упрямо сидит в своем пазу, будто назло. Словно от того, справится ли он с этой дурацкой плашкой на чужом вороте, зависело что-то важное. Он не спешил. Он вообще впервые за этот вечер делал что-то старательно, вкладывая в это все свое внимание целиком. Если уж браться, то делать хорошо. Даже здесь. Даже сейчас. Вторая пуговица пошла легче. Третья — еще легче, будто пальцы наконец вспомнили, что от них требуется. И одновременно, не отрываясь от поцелуя, он снова двинул бедрами. Коротко, медленно, намеренно, для того, чтобы сократить это расстояние еще сильнее. Чтобы почувствовать чужое тело ближе. Чтобы чужая рука, замершая у его паха, оказалась вплотную, там, где он хотел ее чувствовать. Где ему нестерпимо ее не хватало. Он подался еще раз. И еще. Ровно настолько, чтобы между ними осталась только ткань. И чтобы даже эта ткань казалась лишней. Рубашка наконец поддалась. Мун отпустил плечо и свободной рукой дотянулся до чужого затылка. Перехватил, забрался пальцами в короткие волосы и сжал. Так крепко, что чужая голова сама собой откинулась назад, открывая горло, шею, подставляя все это ему. И Джун не стал себе ни в чем отказывать. Провел языком от самых ключиц вверх. Медленно, не торопясь. Вдоль по всей линии чужого горла, чувствуя, как под языком ходит кадык, как напрягаются мышцы, как кожа идет мурашками. Поднялся выше, к подбородку, и там оставил укус. Ощутимый. Такой, чтобы точно остался. Чтобы завтра, когда Рейми будет одеваться, он вспомнил об этом. Чтобы помнил об этом и через день, и через два и через гребаных полторы недели. А пока Мун вернется к его губам и нарочно не поцелует. Задержится в миллиметре. Так близко, что дыхание смешивалось. Что чужие губы ловили ртом воздух и ничего не находили. Джун смотрел в упор и не позволял отвести взгляд. Ладонь в чужих волосах держала крепко, не давала ни отвернуться, ни спрятаться. Потому что он хотел видеть. Он хотел смотреть жадно и без единого грамма смущения на то, как из этих глаз уходят последние остатки благоразумия, как рушится в них все то, чем Лорент прикрывался от него все эти годы. Хотел ловить каждый его вздох, смотреть, как дрожат губы на очередном выдохе. Как меняется лицо, как на нем отражается то, чего он, может, никогда больше не увидит. Еще полторы недели и все. Никогда больше. И потому Джун не собирался упускать ни секунды. Он не отводил глаз. Не отпускал. Сжимал ладонь в чужих волосах и смотрел. Свободная рука нашла пояс чужих брюк. Юн подцепил бляшку. Дернул. Ремень разошелся. И в отличие от Рейми, спрашивать Джун не стал. Ни слова. Ни вопроса, который Лорент задал ему чуть раньше. Вопроса, за который Джун, к своему стыду, был ему благодарен, но который сам повторять не собирался. Все уже было сказано. Все уже было решено. Он не сомневался ни в себе, ни в том, что делает, ни в том, что ответ будет тот же самый. Ладонь скользнула под брюки, вниз, глубже, касаясь через ткань нижнего белья чужого члена. Смутился ли он в этот момент и сам отвел взгляд? Нет. Мун по прежнему смотрел в Лоренту в глаза и ждал. Он. Хотел. Видеть.

Он почувствовал это раньше, чем понял.

Чужая рука скользнула по животу вниз, пальцы уверенно зацепили край одежды, мазнули по голой коже, и мир для Джуна на секунду перестал существовать. Он шумно, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, выгибаясь навстречу этому движению прежде, чем успел приказать себе замереть. В груди что-то обвалилось, покатилось вниз, и он не успел схватить это на лету. Все, что он умел, все, чем он держал себя годами, трещало по швам от одного касания у края пояса. Это был не первый раз, когда кто-то прикасался к нему так. Он знал, как это бывает. Подпускал к себе достаточно близко, чтобы выучить механику чужих касаний. Помнил мягкие, осторожные движения девичьих рук. Помнил, как сам себя заставлял дышать ровно, отвечать в такт, не выдавать скуки и не выпадать из того, что от него ждали. Он умел держать лицо до конца, даже в таких случаях. Особенно в таких случаях. Но это был первый раз, когда это был парень. Где-то там, на самом дне своего выглаженного, застегнутого на все пуговицы идеального сознания, он ведь всегда задавался этим вопросом. Если однажды позволить мысли "а что, если" обрести форму, каково это будет? Будет ли это странно? Смущающе? Неправильно? Ненормально? Все внутри него было выстроено так, чтобы у такой мысли не было ни шанса быть материализованной. И вот эта мысль теперь лезла ему в штаны чужими пальцами. Широкая ладонь оттянула ткань, пробираясь внутрь. Горячая, тяжелая, совершенно другая рука обхватила его член в плотное кольцо и Джуна бросило мурашками от затылка до пяток. Он услышал свой собственный выдох. Слишком громкий, уже ни на что не похожий, и внутри застонал от стыда и от того, как мало этот стыд его сейчас останавливал.

Нет. Черт возьми, нет.

Еще никогда в своей гребаной, прочерченной по линейке жизни он не чувствовал себя более нормальным, чем сейчас. Никакой неловкости, ни капли сожаления, ни тени того искусственного контроля, который он всегда держал раньше. Ничьи пальцы, когда-либо забиравшиеся ему под резинку нижнего белья, не заставляли его так катастрофически жалко терять ритм дыхания, как он терял его сейчас. Оно просто исчезло. Разбилось на рваные, короткие выдохи, потому что от того, как уверенно и жестко легли на него руки Лорента, у него бы совершенно точно подкосились колени, а сердце сейчас забилось где-то в самом горле. Слишком громко. Мешая говорить и думать. Джун вдруг осознал, что все эти годы жил с мыслью, что с ним что-то не так. Что он тупо не умеет хотеть кого-то по-настоящему. Что его тело для этого слишком вежливое, воспитанное и холодное. И вот теперь это тело вел за собой кто-то, кто понятия не имел, что делает с ним нечто необратимое. Он хотел бы отшатнуться от этой правды. Не смог. Правда была теплая и держала крепко.
Руки Рейми грубее, шире чем девичьи. Подушечки пальцев стертые, жесткие. Не то что его собственные. Гладкие, выученные держать чашку за ручку и ручку над конспектом. Пальцы, которым с детства говорили, как правильно. Джун вдруг подумал, что за десять лет так глупо этого не знал. Что мог бы в драке узнать, как бьют эти руки, но не знал, что от их хватки на голой коже у него самого поплывет перед глазами и черт знает что сделается в груди. Десять лет они мерились силой, и ни разу — вот так. Жгучая, злая мысль: сколько же времени он потратил, чтобы узнать об этом в самом конце.

Он услышал, как Рей выдохнул ему в губы что-то короткое, злое. Наверное ругательство, и сквозь пелену возбуждения Джун почти улыбнулся. Раздраженно. Злорадно. Потому что вот теперь этого самоуверенного придурка тоже выдало, сорвало с привычных рельсов. Они оба оказались на том самом дне, куда не заглядывали никогда и теперь держались друг за друга, как два идиота, которые не умеют отступать. И в этом было странное, почти болезненное облегчение. Рядом с ним кто-то так же терял голову. Так же не понимал, что делать. Так же боялся, что это заметят.

Быстрее.

Так просто. Так отчаянно открыто. И у Джуна окончательно отлетела последняя черепица. Рухнул тот самый поводок, на котором он держал себя годами. Первое, что этот идиот выговорит, когда их вынесет совсем — это "быстрее". Туда же, куда рвался он сам. И Джун подался вперед. Накрыл чужие губы своими. Не поцеловал. Заставил замолчать. Так было проще отдавать себя, если это никак не называлось вслух. Он сбился с тягучего медленного темпа, в котором до этого момента чувствовал собственной ладонью как податливо и влажно она скользит по чужому члену. В какой-то момент все, что осталось — это одуряющий запах. Чужой, свой, смешанный. Чужие губы, чужое сбитое дыхание, эта сводящая с ума рука в его штанах. И он сам, отдающий этой руке столько контроля, сколько не отдавал никому и никогда. Ему было не стыдно. Впервые в жизни, ни на грамм. Он не прятался за "не успел", не прикрывался "не заметил", не искал себе оправданий на будущее. Он просто был здесь, шел за чужой рукой, и он хотел этого всем своим вечно правильным телом. Джун не заметил той секунды, когда перестал владеть собой. Она просто не пришла, пока он вцепился в чужой затылок и позволил ритму чужой руки вести его. Он держался долго, упрямо, до последнего удерживая ровный ритм дыхания, будто ровное дыхание все еще что-то могло спасти. Не смогло. Под ладонью Лорента он все равно дошел, до конца. До края обрыва, когда внизу не видно дна. Тело повело судорогой, от поясницы к затылку и он прижался к чужой груди уже без всякой надобности держаться прямо.

И выдохнул.

Тяжело. Вымученно. Долгим, сорванным стоном прямо в чужие губы. Из самой груди, перехваченный и жадный. Будто он все это время держал его там внутри, за ребрами и наконец выпустил. В этом стоне можно было различить имя. Чужое имя. Короткое и неверное, произнесенное совсем не так, как оно звучало в школьных коридорах. Не привычное "Лорент". Что-то другое, выдохнутое бездумно. Рей. Он этого даже не понял сразу. Услышал и замер. Ошарашенно и потерянно. Будто закрылась дверь, за которой ничего уже не спрячешь. Имя осталось в воздухе между их губами и Джун не стал его оттуда убирать. Не сделал вид, что это был просто вздох. Отпираться было поздно. Он не знал, дошло ли это до Рейми. Поймал ли он, что там, на самом конце выдоха, прозвучало. Надеялся, что нет. Надеялся, что да. Сам не понял, чего хотел больше. И от этой неразберихи во рту стало сухо, а под ребрами тесно. Но мысль ускользнула слишком быстро, чтобы успеть обрести форму. Он продолжал смотреть.

Продолжал когда Рея повело в судороге у него в руках. Джун не отпустил. Смотрел, как рушится чужое лицо. Как расходится по швам все то, чем этот человек прикрывался десять лет. Язвительность, нахальство, насмешка, вечная готовность ударить первым. Ничего этого не осталось. И Джун смотрел на это без всякого торжества. Скорее с тихой, почти нежной растерянностью. И думал о том, что такого никому больше не покажут. Каждый вздох, каждый жалкий, сдавленный звук он впитывал в себя с невероятной жадностью. Потому что знал, что это один раз. Что через полторы недели они разойдутся и он останется с этой памятью, которой нигде не будет места, кроме его собственной груди. Он уже чувствовал эту пустоту заранее. Будто она уже пришла к нему на порог и ждала у двери. Он остался так, прижимаясь лбом к чужому лбу. Дрожащий, тяжело дышащий. Одной ладонью он все еще держал Лорента за затылок, зарывшись ладонью в чужие волосы. Будто боялся, что у него вот-вот отнимут что-то важное. И молчал. Говорить он не умел никогда. А это умел. Молчать так, чтобы человек понял. Он смотрел Рею в глаза. И не чувствовал того, что должен был почувствовать. Ни ошарашенного шока, ни того ледяного, пробегающего по спине ужаса "что я натворил". Ничего. Только совершенную "нормальность" где-то в самой середине груди. Спокойствие. Он слышал, как под ребрами колотится сердце. Слышал, как сбито, неровно выходит из него дыхание. Руки, плечи, колени ослабли и Джуну показалось будто он смотрит на себя со стороны. Разум отошел в сторону и стоял в дверях, скрестив руки, и молчал. И это было странно. И это было почему-то хорошо. Он ждал, что ему станет тяжело, что придет стыд, что он начнет прикидывать, как это спрятать и чем объяснить. Ничего не приходило. Только и легкость в теле, какой он не помнил у себя никогда. Его собственная рука выбралась из-под чужого белья. Медленно, будто ей тоже не хотелось уходить, скользнула вверх по животу Лорента. Влажная, теплая, испачканная им же. Джун проследил за ней взглядом и не остановил. Пальцы мазнули по приоткрытым губам и задели кончиком языка. Горько. Солено. Само собой. И Мун не поморщился, не отвел взгляд. Он попробовал на вкус, коротким, почти бессознательным касанием языка. Ему хотелось запомнить. Именно этот вкус, именно эту секунду, именно эту — свою руку возле своих же губ. Потому что где-то на самом дальнем, самом честном своем дне он уже знал, что это в первый раз.

И в последний.

От этой мысли в груди не стало ни страшно, ни больно, ни пусто. Ничего из этого. Только та же ровная тишина и где-то под ней очень отчетливое, злое, взрослое понимание. Вот оно, сказано про себя окончательно. Через полторы недели — все, никого. Рейми Лорент исчезнет из его жизни так же бесследно, как появился в школьном коридоре десять лет назад с гадким мальчишеским хихиканьем. И то, что было в этом кабинете, никуда не вынесешь, никому не покажешь, нигде не расскажешь. Не вставишь в портфолио, не объяснишь отцу, не предъявишь как достижение. Это останется в нем. Единственное настоящее, что случилось. И останется в нем одном. Запертое, никому не видимое. Юнджун понял, что обязательно будет возвращаться туда. Позже, ночью, дома, в те длинные часы, когда нет никого, кто мог бы ему помешать. Он даже не удивился тому, как холодно это в нем прозвучало. Должно было быть страшно. И он знал, что страх придет. Потом, дома, когда некому будет держать за плечи, когда можно будет наедине сесть и осознать все это целиком, ничего себе не прощая. Тогда, наверное, станет плохо. Тогда будет стыд, злость на себя, желание все это стереть, отмотать назад, забыть. Теперь же ему было ровно. Слишком ровно. Так, как бывает, когда тело и разум живут порознь, а сам он стоит где-то посреди, ни того, ни другого, просто пытаясь запомнить, пока еще есть что запоминать. Он не отвел взгляда. Ни на секунду. Глаза Рея были совсем близко и в них отражалось то же самое, что Джун чувствовал у себя. Растерянное, до конца не понимающее, что сейчас произошло. Мун чувствовал себя тем, у кого только что отняли привычную опору и не сказали, чем ее заменить. Впервые за десять лет он просто остался так же. Лбом к чужому лбу, рукой в чужих волосах. И ждал. Ждал что скажет Рей. Ждал, кто из них первым нарушит эту тишину. И одновременно думал о том, что если бы эта тишина осталась навсегда, он бы, кажется, согласился. Пусть не будет ни завтра, ни послезавтра, ни этих полутора недель, ни выпускного, ни чужого города, ни расписания, придуманного отцом. Пусть будет только здесь. Только сейчас. Только своя рука у собственных губ, влажная и горькая. Только чужое дыхание где-то на границе кожи. Только глупое, никем не услышанное имя, которое только что сорвалось с его губ. И ему было страшно от того, что он это подумал. Впервые за этот вечер страшно.