Юнджун держался из последних сил.

Впрочем, держался — это все равно было громко сказано. Скорее он существовал на каком-то пределе, на честном слове и на остатках кофеина, который давно перестал действовать и лишь оставил после себя противную, вязкую тяжесть где-то под ребрами. Ночь вышла так себе. Вернее, никакой ночи не вышло вовсе. Ее сожрала очередная проблема в отеле, которая к полуночи превратилась в целый снежный ком, а к утру — в неразгребаемую, отвратительную зловонную кучу дерьма. Он рулил этим всем по телефону, по ноутбуку, по голосовым, которые не мог позволить себе не прослушать. Пальцы бегали по клавишам, глаза слипались, а мозг отказывался складывать буквы в слова. Под самый рассвет он наконец с ужасом осознал, что спать уже поздно. Что через пару часов совещание. Что выглядеть надо прилично. Что быть Мун Джуном — это не про выспаться, а про собрался и поехал, потому что надо, потому что по-другому нельзя, потому что за него это никто не сделает.

И вот теперь он здесь. В этом кабинете, за этим столом. Где воздух был тяжелым, спертым, пропитанным чужим парфюмом и абсолютно ненавистным запахом деловых встреч, от которого всегда начинало ломить в висках. Голоса сливались в один сплошной гул, в бессмысленное жужжание, в котором почти невозможно было уловить ни одного живого слова. Он старался делать как можно более участвующий вид. Листал фотографии на планшете, пытаясь вспомнить, когда новый объект в Колорадо вообще начали строить. Джун понимал, что смотрит на них невидящими, пустыми глазами. Пальцы машинально двигали по экрану картинки одну за другой, а в голове не оставалось ровным счетом ничего. Кивал отцу всякий раз, когда тот переводил на него взгляд. Коротко, уважительно, как положено младшему сыну, который все понимает и во все вникает. Пытался усвоить информацию в своем полуспящем мозгу и, главное, запомнить ее, чтобы потом, если вдруг спросят, не сесть в лужу, не выдать себя, не показать, насколько он сейчас не в состоянии соображать. Но сознание все равно предательски уплывало. Медленно и невыносимо неумолимо. Он ловил момент, когда голоса начинали растворяться в белом шуме, когда цифры на экране сливались в размытое пятно, когда веки наливались свинцом и специально уводил внимание в сторону, лишь бы переключиться, лишь бы не отключиться прямо на глазах у всего совета директоров. И, конечно, это внимание доставалось брату.

Минджэ сидел от него слишком далеко. На противоположном конце, у самого края, там, где удобнее всего было делать вид, что участвуешь, а на деле зевать украдкой и ждать, когда все закончится. Юнджун зацепился за него взглядом, как за знакомую картинку, на которую можно опереться хотя бы глазами. Они стали реже видеться. Юнджун мог бы сослаться на то, что рутина их поглотила. Что дела. Что бизнес. Что у каждого своя жизнь и свой бешеный, несходящийся график. В этом, мол, и была причина. Так было бы удобнее. Так было бы проще и для него, и, наверное, для брата. Так можно было бы ничего не чувствовать, ничего не ждать, ничего не требовать. Но нет. Он прекрасно понимал, что причина в другом. Просто детство закончилось. А взрослая жизнь оказалась куда сложнее в своих реалиях, чем они оба когда-то думали. В детстве им казалось, что все будет иначе. Что они всегда будут рядом, что между ними не встанет ничего. Что не сможет встать ни бизнес, ни фамилия, ни эти проклятые правила. А потом правила пришли. Бизнес встал поперек. И вот они уже сидят в одном кабинете, как чужие. Разделенные длинным столом, короткими кивками и молчанием, которое с каждым годом становилось все длиннее, все глубже, все безнадежнее. На самом деле удивительно, что отец все еще продолжал принимать Минджэ в доме и в компании. Мужчиной он был довольно своенравным и резковатым, и Юнджун знал эту резкость не понаслышке. И все же он еще ни разу не слышал ни одного нелестного слова с его стороны в сторону старшего сына. То ли ждал, что тот наконец остепенится и вернется в семью. То ли действительно любил своих детей больше, чем семейный бизнес. Хотелось верить во второе. Хотя бы в это. Потому что только теперь ребром вставал другой, куда более ядовитый вопрос: почему одному позволено все, а другому — ничего? Об этом Юнджун думать не хотел. Не сейчас. Не в этом состоянии, когда сил едва хватало на то, чтобы держать глаза открытыми, а внутри все медленно, но верно разъедало от усталости и чего-то куда более тяжелого, чем просто усталость. Впрочем, он все равно не смог бы об этом подумать. Совещание подходило к концу, и все спешили разойтись по своим делам.

Но.

Всегда существуют эти дурацкие но.

Юнджун знал, что если выспаться ночью ему не суждено, то днем тем более. Слишком много дел, слишком мало времени, слишком длинный список всего, что надо успеть до вечера. Но он не знал, что дела примут настолько крутой оборот. Что отец попросит остаться в этом кабинете всего двух человек. Его и брата. Он, впрочем, еще не успел подняться со своего места в отличие от Минджэ, который уже готовился тихо утечь из кабинета раньше, чем кто-нибудь успеет его остановить. Юнджун только вальяжно откинулся на спинку стула, внешне спокойный, расслабленный, а внутри напрягся так, что нервные клетки натянулись до жалобного, тонкого визга. В горле резко пересохло. Он тяжело сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как она с трудом проходит через горло, и замер, ожидая, когда за последним ушедшим закроется дверь и отец снова заговорит.

Лучше бы не заговорил.

В моменте, когда до него дошел смысл сказанного про Колорадо, про то, что кто-то один из них должен поехать туда и взять гостиницу на себя, мир покачнулся и отказался в своем хаосе возвращаться на место. Юн беспомощно разомкнул губы, но так и не смог выдавить из себя ни слова. Ни единого. Потому что слишком быстро осознал, к чему все идет. Потому что понимал, еще до того, как отец договорил, что брат уйдет в отказную. Это было слишком предсказуемо. Минджэ всегда уходил в отказную. Всегда показывал этой семейной системе средний палец и всегда был прав в своем праве показать его. А это значило только одно.

Ехать придется ему.

К горлу подступил тошнотворный комок. Он не мог уехать из города. Не просто не хотел. Не мог физически, морально, всем своим существом, до самых костей, до той самой точки, о которой никому и никогда не рассказывал. Восемь лет назад ему уже приходилось терять все из-за этого чертового проклятого бизнеса. И та потеря так сильно сдавила ему горло, что он едва не задохнулся. Тогда из его жизни исчез человек. Пропал. Просто растворился, не оставив объяснения. Ничего, кроме пустоты, которую Юнджун все эти восемь лет затыкал работой, делами, бесконечными ночами без сна. Чем угодно, лишь бы не чувствовать. И все равно каждую ночь эта пустота находила его. Дышала в затылок. Напоминала, что ничего уже не вернется. Теперь же, переваривая мысль о том, что придется снова это пережить, он приходил к одному пониманию. Он не справится. Он, мать его, блядь, не справится! И это самое понимание буквально вышибло из него дух. Он бросил на отца совершенно потерянный взгляд, в одно мгновение теряя свою привычную маску абсолютного спокойствия. Все эмоции были буквально на лице. Это был настоящий, детский, до отвращения голый испуг. Неприкрытый, беспомощный, унизительный. Возможно, отец смог бы уловить его. Эту трещину в непробиваемом фасаде его образцового младшего сына. Возможно, он успел бы заметить, как с лица исчезло все привычное. Уверенность, сдержанность, эта вечная правильность и осталось лишь обнаженное, детское, кричащее "я не хочу". Если бы повисшую в кабинете тишину не разорвал звук мобильного телефона. Это отрезвило. Заставило подобраться, свести лопатки, втянуть воздух и на несколько секунд задержать дыхание чтобы привести в норму бьющий по вискам, бешеный пульс. Видимо, звонок был очень важный, раз отец сразу же снял трубку и, безмолвным жестом попросив сыновей подождать, вышел в соседний кабинет.

И снова тишина.

Юнджун намеренно не смотрел в сторону брата. Потому что боялся, что тот сейчас просто поднимется со своего места и молча, не говоря ни слова, покинет кабинет. Потому что ему все равно. Потому что он по какой-то причине может так сделать. Потому что ему плевать? Нет. Юнджун знал, что дело не в плевать. Дело в том, что у брата своя жизнь. Своя, отдельная, выстроенная в стороне от всего этого жизнь, в которой он появляется на общих собраниях чисто ради галочки, чтобы лишний раз не гневать главу семьи. Потому что он знает, что где-то там, за спиной, его всегда прикроет брат. Всегда прикрывал. Просто молча, потому что так было принято в этой семье. Потому что так Джун взял на себя все это дерьмо и нес его до сих пор, даже не задумываясь, а так ли должно быть. Но настал момент, когда он больше не может этого делать.

Не мог.
Не хотел.
Не собирался.

— Нет. — Голос звучит ровно, почти спокойно, несмотря на то, что внутри еще все дрожит от недавней, отступившей, но не ушедшей до конца паники. И он наконец-то находит в себе силы чтобы сжать губы в тонкую белесую полоску и повернуться в сторону Минджэ. С лица исчезло это потерянное, затравленное выражение. На его месте теперь что-то острое, почти чужое, но при этом до боли его собственное. Его взгляд прямой, режущий, ловит взгляд брата напротив и не отпускает. Держит крепко, с полной уверенностью в своих словах, с какой-то новой, незнакомой даже ему самому решимостью. Он не намерен отводить взгляд и прогибаться снова. Ни в этот раз. Ни в этом случае. Ни при таких обстоятельствах. — Я никуда не поеду.

Джун почувствовал, как под ребрами тяжело потянуло. Нет, не от слов. От тона. От этой ленивой, снисходительной уверенности, с которой брат произнес все это, не поднимаясь со своего места, не повышая голоса, даже толком не смотря в его сторону. Будто разговор давно закончился, будто решение принято, и он — просто еще один пункт в чужом расписании, который нужно было уладить и закрыть. Поставь галочку. Поедешь. Ты же всегда едешь. Внутри стремительно нарастало то самое отвратительное ощущение. Оно брало свое начало где-то под грудиной. С мерзкого холодка, который растекался по ребрам и поднимался к горлу так быстро, что перехватывало дыхание. Сердце в мгновение потеряло привычный ритм, отдаваясь толчками в висках и в кончиках пальцев. Юнджун знал, что это. Он прожил в этом теле достаточно, чтобы узнавать начало очередной панической атаки раньше, чем она успеет накрыть его с головой.

Таблетки.

Он их не выпил. Утром собирался, потом отвлекся на звонок из отеля, потом на голосовое от отца, а потом решил, что выпьет перед собранием. Потом в суете забыл снова. Теперь эта забывчивость аукалась ему непрошенной паникой, которая накрывала его буквально с головой и с каждой новой волной у него отнимало все больше воздуха. Юн сделал несколько коротких, рваных вдохов, но они не давали ничего. Будто легкие затянуло пленкой, будто воздух стал густым и отказывался опускаться ниже горла. Пальцы сами вцепились в подлокотники стула так, что побелели костяшки, а по спине между лопаток прокатилась холодная волна колких мурашек. Он попытался втянуть воздух медленно, через нос, как его учил когда-то врач, задержать, выпустить. Не помогло. В голове стало пусто и громко одновременно. Как будто внутри черепа кто-то включил белый шум на полную громкость и ушел, оставив его одного в этом грохоте. Эта терапия никогда не помогала. Эти совершенно дурацкие потуги сделать хоть что-то в таком состоянии только ухудшали его и заставляли тонуть еще глубже. И теперь, посреди этого шума билась только одна мысль. Уехать. Ему, возможно, придется уехать. Из Чикаго. Из города, за который он цеплялся не потому, что любил его, а потому, что здесь все еще был шанс. Крошечный, почти сдохший за восемь лет, но все же еще слабо дышащий. Здесь был он. Даже если давно не давал о себе знать, даже если их все еще разделяла тонна невысказанного, он был где-то здесь. На этих улицах, в этом воздухе, в этой чертовой точке на карте, с которой Юнджун так и не смог себя сорвать. Уехать — значило вырвать из себя последнее, что делало всю эту восьмилетнюю пустоту хоть сколько-нибудь терпимой. Мысль о том, что он снова потеряется, и на этот раз уже окончательно, по собственной воле отца и брата, разбила его и на секунду у него по-настоящему потемнело в глазах. Он не мог. Не мог снова позволить бизнесу отнять у него человека. Не мог во второй раз пережить то, что едва пережил в первый. И одновременно с этим, где-то под самой паникой, в нем поднималось другое чувство. Гнев. Кричащий, почти ледяной, затапливающий все изнутри. Его раздражало до скрежета в зубах, до дрожи, что всю жизнь он вынужден подчиняться отцу. Что ему всегда указывают куда идти, что делать, как себя вести, с кем иметь дело и ради чего жертвовать собой. Он смирился с этим, врос в это, научился носить как вторую кожу, и уже почти не замечал, как она душит его. Но то, что сейчас Минджэ — его собственный брат, решил, что тоже имеет право им распоряжаться... Это было выше его сил. Потому что от отца он хотя бы ждал этого. А от него — нет. Зачем он это делает? Почему он, единственный человек, которому Джун всю жизнь доверял вообще буквально все, теперь смотрит на него так, будто перекладывает на чужой стол ненужный документ? Будто все эти годы, когда Джун в одиночку разгребал то, что должно было лечь на них двоих, все это ничего не значило.

Он не обязан. Он никому и ничем не обязан.

Эта мысль прорвалась сквозь шум в голове внезапно и как-то отрезвляюще ясно. Это его жизнь. Его, а не отцовская, не бабкина, не брата. Он волен принимать в ней хоть какие-то решения, которые важны для него, а не для кого-то за длинным столом. Он имеет право не отказываться от людей и вещей, которые ему дороги. Имеет право не отказываться от него. Не уезжать. Не подписываться под очередным "надо", которое выжжет его изнутри окончательно. Слова брата все еще давили на него. Тряпичная кукла за веревочку. Хороший мальчик. Бегаешь туда, куда дернут. Это было не просто обидно. Это было больно, и боль эта шла откуда-то из самого нутра, из детства, из того места, где он все еще, как дурак, верил, что Минджэ единственный, кто видит в нем не функцию, а человека.

Он не понял, когда поднялся.

Просто в какой-то момент осознал, что уже стоит, что ноги сами несут его в обход длинного стола, что стул остался позади, а ладони сжаты в кулаки. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком. Комната сузилась до одной точки. До фигуры брата, развалившегося на своем месте с этой своей чертовой зажигалкой. Юнджун подошел и не давая себе ни секунды на сомнения, взялся за подлокотники его стула, резко, с силой дернул, разворачивая Минджэ к себе лицом. Ножки стула проехались по кафельному полу с противным, жалобным скрипом, разорвавшим тишину кабинета. Сам Джун навис над братом, упираясь ладонями в подлокотники по обе стороны от него, и когда заговорил, его голос был тихим. Слишком тихим для того, что буквально разъедало его ядом изнутри.

— Ты сидишь тут и решаешь за меня. Как будто я вещь, которую можно переложить с места на место. — Слова выходили сквозь стиснутые зубы, с трудом, будто каждое приходилось выталкивать из пересохшего горла. - Я делал все ради того, чтобы у тебя было право спокойно сидеть в своей мастерской, подальше от всего этого дерьма. Я подчинялся отцу, я терпел бабку, я вваливался в этот бизнес, хотя никогда его не хотел. Чтобы тебя не трогали. Чтобы тебе было чем дышать. А теперь ты, прекрасно понимая, что я не могу просто так сорваться и уехать, просто срешь мне на голову не в силах уступить мне хоть раз? Хоть в чем-то. — Голос сорвался на последнем слове, и он на секунду замолчал, пережидая, пока отпустит схвативший горло спазм. Паника никуда не ушла, она была прямо здесь, но гнев держал его на плаву, не давал сорваться обратно в дрожь. — Ни ты, ни отец не имеете права так со мной поступать. Я не обязан каждый раз бросать все и бежать, куда скажут. Это моя жизнь. И у меня, представь себе, тоже есть вещи, от которых я не собираюсь отказываться. Люди, от которых не отказываются. — Он помолчал, вглядываясь в лицо брата так, будто искал там хоть что-то, способное все объяснить. Хоть щель, через которую можно было бы достучаться. Что-то в его собственном лице дрогнуло, то ли от ярости, то ли от боли, которую он так и не сумел спрятать. — Если тебе настолько плевать на все это, если тебе плевать на меня и на семью, тогда встань и сам явись на ковер к бабке. Скажи ей это в лицо. Что тебе все равно, что бизнес тебя не интересует, что ты не собираешься быть частью ее дурацкого завещания. А потом откажись от фамилии. И забудь про семью. Раз уж тебе так удобно жить, будто ее не существует. — Его руки все еще сжимали подлокотники. Он боялся, что развалится на части, как только разожмет пальцы. Эта мысль настырно вертелась в голове, пока он стоял, нависая над братом и чувствовал, как дрожат напряженные до предела руки. Ему казалось, что стоит отпустить подлокотники и внутри него что-то окончательно надломится, рассыплется и он просто будет не в силах собрать себя обратно. Он держался за этот стул, как за последнее, что еще удерживало его в вертикальном положении и не давало панике захлестнуть с головой.

Но развалиться не пришлось.

Потому что в дверь постучали. Коротко, едва слышно, но этот звук разорвал тишину так резко, что Юнджун вздрогнул, будто его выдернули из-под толщи воды. Он не сразу разжал пальцы. Медленно, по одному, словно проверяя, действительно ли мир не рухнет, стоит ему это сделать. И когда последний палец соскользнул с холодного металла, он понял, что все еще стоит. Пошатывает, сердце все еще колотится где-то в горле, но он стоит. И этого пока было достаточно. А порог осторожно переступила девушка. Секретарша. На вытянутых руках она несла поднос с тремя чашками гребаного кофе. джун смотрел на них, и в голове мелькнула шальная, совершенно неуместная мысль. Вот бы в этих плотных картонных стаканах был не кофеин, а что-нибудь куда более действенное. Виски. Джин. Сейчас, когда нервы были натянуты до опасного предела, он отдал бы что угодно за глоток настоящего алкоголя вместо этой безвкусной бурды, которую здесь по привычке называли кофе.

А эта чертова сука не торопилась уходить.

Она поставила поднос на край стола, будто специально держала дистанцию. И замерла, не опуская глаз, наблюдая. Юнджун кожей чувствовал этот взгляд. Цепкий, любопытный, впитывающий каждую деталь. Она все видела. И, что хуже, все поняла. А теперь стояла тут, переминаясь с ноги на ногу и ждала, что будет дальше, впитывая чужое напряжение, как губка, чтобы потом выжать его в курилке на четвертом этаже в виде сочной сплетни. Молчание висело в воздухе не неловкое. Оно было раздражающее. Отвратительное, пропитанное всем, что случилось между ними за последние несколько минут, и от этого еще более гнетущее. Но, как ни странно, именно оно дало ему несколько драгоценных секунд. Дало время на то, чтобы вдохнуть и выдохнуть, чтобы выпрямиться, расправить плечи. Дало время наконец отступить от Минджэ. — Какие-то вопросы? — Голос прозвучал ровно, почти спокойно. Девушка уже открыла рот, видимо, собираясь что-то сказать, объясниться. — Нет? Тогда вышла нахрен отсюда.

Незваная гостья, говоря что-то нечленораздельное себе под нос, поспешила к выходу. Вот так нужно было сразу. Нехер развешивать уши, пялиться и распускать потом сплетни по всему офису. Впрочем, ей вряд ли удалось бы услышать что-то особенно компрометирующее. Слишком тихо он говорил, слишком коротким был разговор, чтобы стать пищей для чужого любопытства. Но сам факт того, что кто-то посторонний увидел его в таком состоянии, вызывал в нем раздражение. Он не сразу обернулся к брату. Постоял, глядя на закрытую дверь, заставляя дыхание выровняться хотя бы немного, прежде чем снова встретиться с ним взглядом. А когда все-таки повернулся, понял, что больше ничего не хочет говорить. Что в словах, брошенных только что с такой яростью, по сути, вообще не было никакого смысла. Если Минджэ изначально было на все насрать, то прислушаться и уступить его не заставит уже ничто. Нужно было просто своевременно осознать. Так было всегда. И под это "на все" попал и сам Джун. Брат просто не считал его чем-то, ради чего стоило бы пошевелиться. Осознание этого резануло сильнее любой пощечины. От него внутри все стало еще паршивей, чем было. Юн поджал губы, смотря на брата, и в этом взгляде теперь не было ни прежней злости, ни того детского испуга, что был в самом начале. Была только обида. Он не будет просить. Не будет пытаться что-то доказать, что-то объяснить, достучаться до человека, который давно закрыл перед семьей и, как оказалось, перед ним самим дверь и не собирался открывать. Нахер все это. И его — нахер. — И ты тоже проваливай нахуй. — Выдавил он  устало. Как человек, у которого не осталось сил даже на злость.

По хорошему, раз он собрался стоять на своем твердом "нет", было бы правильней сейчас уйти. Просто так вот по-тихому выйти за дверь кабинета и не брать трубку. Вероятно, от этого было бы меньше проблем, чем от того, что ждет его дальше. Он уже видит, как отец выходит из своего кабинета и оба брата идут в отказную. Видит как взгляд в отцовских глазах мгновенно меняется и наступает долгое, в буквальном смысле гробовое молчание. И если от Минджэ он ожидает чего-то подобного не только по причине того, что старший всегда умел говорить свое "нет" так, что ему уступали даже родители, но и потому, что у брата имелся отдельный от семьи бизнес и это нормально, если тот откажет. Даже логично. Что до "нет" Юнджуна... Сегодня был настоящий дебют. Неожиданный, непредвиденный и точно нежелательный. Отправлять поручителей на новый объект — не самая лучшая идея. И Джун это понимает. Поэтому споров и возможно даже криков со стороны родственника было просто не избежать. Вообще, ответ Джэ был как-будто заведомо очевиден и Джун понятия не имел зачем вообще было устраивать вот это все. Они могли бы изначально поговорить вдвоем. Но, видимо, отец все еще не перестает прощупывать почву под старшим и надеется, что в какой-то момент его вовлеченность накинет на давно исхудавший скелет мяса и обрастет новыми мышцами. И если это действительно было так, то предок даже не представлял насколько сильно ошибался. Может быть, в этом была вина и самого Юнджуна. Возможно ему стоило чаще говорить о том, что это не произойдет и что его попытки "образумить" (так они это называли) брата ни к чему не ведут, не приведут и не могли никогда привести. Теперь же говорить отцу "нет" в его присутствии будет еще тяжелее. Так бы он собрал все шишки на себя, но теперь они получат по лбу оба. И, о, боги, это было отвратительно. Но теперь уже оглядываться назад и думать о том, как бы было лучше, поздно. Поэтому Джун остается на своем месте. Телефон небрежно брошен а стеклянный стол, а он сам смотрит на узкую полосу кафельного пола под ногами. Внутри было пусто и гулко. Так бывает, когда наорешься в стену и поймешь, что стена эта не прогибается. Паника никуда не делась. Она просто утихла, вжалась куда-то под грудину и затаилась там, наблюдая. Он ждал. Надеялся, что раз не смог уйти сам, то это сделает хотябы Джэ. Что скажет напоследок что-нибудь резкое и исчезнет за дверью. Потому что так всегда и было. Один из них обязательно уходил первым, чтобы не оставаться в одной комнате с тем напряжением что между ними было и у них не возникло мысли о том, чтобы набить друг другу лица. Так было проще. Так было привычно. Всю жизнь это работало.

Скрип отставленного стула резанул по нервам.
Брат поднялся. Джун слушал шаги по кафелю пока еще не поднимая глаз. Слушал, как в тишине кабинета зашуршала ткань одежды. И от этого шороха почему-то подступило к горлу и ему пришлось поднял голову. И вот он, Минджэ. Уже более похожий на себя. Пиджак валяется на стуле, рубашка съехала, волосы растрепаны, один манжет остался задран выше другого. Вся вылизанность, вся деловая деревянность слетела. Перед ним стоял тот самый брат, каким он привык его видеть. Джун замер на этом. Не знал, почему так зацепился, но не мог отвести глаз. Он смотрел за тем как Джэ взял со стола чашку. Спокойно, неторопливо. Будто все это время здесь не происходило ничего особенного. И от этого короткого, бытового казалось бы движения внутри все неприятно сжалось. Минджэ не собирался уходить. И это было самым хуевым фактом на данный момент. Потому что дальше будет хуже. Дальше брат заговорит и первое что отвесило щедрую пощечину — это не слова. Тон. А у Джуна не было заготовлено ни одного аргумента против этого тона. Так говорил только он. Так не умел никто в этом доме. Поэтому Юн молчал. Только слушал. Впрочем, вероятно не то чтобы Минджэ нуждался в его ответах. Тот говорил дальше. И говорил так, будто вскрывал Юнджуну грудную клетку изнутри, вынимая то, что годами лежало под замком. Выкладывал это на гребаный стеклянный стол. Он вернулся в родительский дом. Из-за него. Просидел рядом те годы, которые мог бы отдать чему-то своему. Жертвовал учебой, иногда не учился вообще. Возвращался домой не к себе, а к нему, потому что не знал, что застанет, если не придет. Джун слушал и не мог пошевелиться. Кресло под ним будто утопило его в цементе, а каждое слово било ему по голове молотком, заставляя осесть глубже. Он знал все это. Это было то самое, что он всю жизнь носил за пазухой, как единственную теплую вещь в доме. Единственное, за что он был благодарен. И вот брат произносил это вслух. И каждое его слово как камень на накинутую ему на шею удавку. Тянет на самое дно. Все медленно сползало в одно длинное, тянущее чувство. Он чувствовал, как эти слова перестают быть просто памятью и становятся обычным чеком. Счетом. Тем, что надо закрыть. И чувство было такое, будто это все из него сейчас выдирают и держат на расстоянии, чтобы было видно. Чтобы он смотрел и чувствовал себя виноватым.

Пол. Разбитый стакан. Плед. Ладонь легла ему на плечо.

Он не стал скидывать.

— Все это сейчас для чего? — Голос вышел хриплым. Джун услышал сам себя и поморщился. Это звучало почти как просьба, а он не хотел просить. Он выпрямился под чужой рукой, не убирая ее поднял глаза. — Ты бросил сейчас в меня всем этим чтобы что? Чтобы напомнить мне, каким хорошим ты был? И заодно сказать, какой я теперь засранец? Потому что не хочу никуда ехать? — Юнджун смотрел брату в лицо и не отводил глаз. Все эти годы он умел держать лицо лучше всех. Потому что иначе, если он проявлял эмоции, все расползалось по швам. Все эти годы он смотрел в пол, в сторону, куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом. И то, что сейчас приходилось смотреть прямо, не прячась, выворачивало его сильнее, чем все слова, вместе взятые. Но он смотрел. Потому что если уж открывать рот, то не отводя глаз. — Все это было для того, чтобы впоследствии мне этим тыкнуть. — Да, это не вопрос. Просто услышал наконец, как это звучит. — Ты выкладываешь мне все, что для меня сделал так, будто просишь выплату по долгу. — Он запнулся. Слова в голове были все не те. Либо жалкие, либо громкие, и ни одно не хотелось произносить. Говорить об этом вообще было неприятно. Эти вещи не предназначены для того, чтобы их говорили вслух, тем более так. — Я помню. Все это время. Все. И я поступил юы на твоем месте так же. Я все это время поступаю так же, выгораживая тебя перед родителями и бабкой и ни разу ничего за это не попросил. А ты сейчас берешь это и превращаешь в счет. — Джун говорит это прямо, не смягчая. Потому что если смягчить — это уже вранье, а врать в лицо брату он сейчас не собирался. — Я тебе так скажу — я всем должен. Всегда. Отцу. Бабке. Фамилии. Всю жизнь. Я к этому привык. Настолько, что перестал замечать, как это превращается в абсурд. Как из меня выжимают человека. — Короткая усмешка коснулась уголка губ. О, нет, он смеется не над Джэ. Над собой. Потому что чтобы осознать все в полной мере, ему понадобилось что-то такое, чтобы оказаться окончательно прижатым к стене. Не поздно ли уже было кусаться? — А теперь это ты. Зачем ты это делаешь? Какое тебе удовольствие копаться в моем дерьмовом прошлом если не за этим?

Юн замолчал и стало тихо. Джэ должен был остановиться после того, как припомнил ему его самое нелучшее время. Время, когда он был разрушен настолько, что, казалось, восстановлению уже не подлежит. Но не остановился. Он собрался проехаться по брату с оттяжкой, полностью. Задеть самые дальние уголки его души. От чего? От обиды? От нежелания прогибаться под отца? Неужели раздавить его было куда проще, чем хоть раз на какое-то время выбраться из города и разобраться хоть с одним семейным делом? Показать, что ты все еще в стае, что ты тоже можешь. Что тебе не безразлична семья и то, чем они занимаются столько лет? Нет. Оооо, нет. Мун Минджэ настолько привык переть против системы и быть бунтарем, что в момент, когда прижимает, он совершенно перестает видеть границы дозволенного. И вот именно сейчас, в этот момент, он смело заступает за красную линию, заставляя Джуна в моменте поменяться в лице.

Брат не произносит чужое имя, но Юнджун прекрасно понимает о ком тот говорит. Джун прищуривает глаза и чуть склоняет голову к плечу, чтобы еще пристальней вглядеться в лицо брата. - Как удобно, да. Во всем обвинить его. — Он тоже не произносит имени. Потому что если произнесет, оно станет частью разговора, а этот разговор про него идти не должен. Последнее, чего Джун сейчас хотел, чтобы все, что накопилось в этих стенах, посыпалось на Рейми. На того, кто ни в чем не виноват. Кто вообще не имеет ко всему этому отношения. Кого сюда никто не звал. Ни в дом, ни в его жизнь, ни между ним и его семьей. Он не позволит. - Думаешь, не будь его и все встанет на места? И я поеду. И все будет как надо. И никто не задаст лишних вопросов. Так? Что не было бы срыва и тебе не пришлось бы подбирать за мной дерьмо?— Вопрос задан, но ответить на него Юнджун не даст. Потому что ответ он не хочет слышать. Потому что не надо было. — Он ни в чем не виноват. — Джун сказал это ровно. Как факт, с которым не следует спорить. — Ни в моем срыве, ни в чем. Что бы ты ни думал. Что бы там кто ни решил. —  Он на секунду замолчал. И в эту секунду мелькнуло старое, школьное, почти стертое. Коридор. Парта. Негромкий голос, насмешливый, но без злобы. Всего лишь голос, но от которого до сих пор почему-то становилось легче дышать. Джун не позволил себе задержаться там. Только мазнул по краю этого и вернулся обратно. В этот кабинет, к чужой руке на своем плече. — Даже если бы его не было, это все равно бы случилось. Потому что это не в нем. Это во мне. С самого детства. Рано или поздно оно бы сорвалось, и не имело бы значения, кто окажется рядом в тот момент. Просто ему не повезло когда-то со мной связаться. Вот и вся его вина. — Он чуть подался вперед, насколько позволяла чужая рука. Не будет спорить, говоря все это, ему было не по себе находиться так близко к собеседнику. Даже если этот собеседник тот, кого он знал и кому он доверял всю жизнь. Нет, он не боялся Джэ. Никогда. Ведь тот не способен причинить ему действительно весомый вред, даже если выглядит так, будто готов сию же минуту оторвать ему башку? не способен ведь? А драка — это пустяк. Драка — это выход. И в ней было бы проще, чем сейчас говорить и слушать, что говорит собеседник. Слова всегда били больнее, чем кулаки. Кому, как не ему было об этом знать лучше всех? — Он единственное, чем я еще дышу в этой удавке. — Звучит слишком честно. Слишком открыто. Но понимание этого приходит слишком поздно. — Единственное. И единственное решение, которое я принял сам. Из всей бесконечной череды решений, которые за меня принимал кто угодно, только не я. И я имею право не отказывать себе хотя бы один раз. За все эти годы — один раз.

Джун наконец-то находит опору в руках и встает со своего места. Это было важно. И он сам не сразу понял почему. Последнее надо было сказать не сгорбившись, не дрожа, не прячась от чужой руки, а стоя. Пусть и под этой рукой. - И если понадобится, я сегодня скажу отцу "нет". Он скажет мне, что я должен. Я скажу ему "нет". И буду говорить до тех пор, пока до него не дойдет. Пока до вас всех не дойдет. Впервые в жизни я с чем-то не согласен и не собираюсь делать то, что мне говорят. Потому что я тоже человек. И тоже заслужил свободу хоть в чем-то. Хоть в одном. Пусть даже это будет всего лишь одно "нет". Но оно будет мое. — Оказывается, сказать это было проще, чем он мог подумать. Пусть паника все еще сидела внутри, но злость отпустила. И от этого стало почти спокойно. Так спокойно, как не бывало уже очень давно. — Если тебе это не нравится, тогда попробуй меня заставить. По-настоящему. Не вороша мое больное прошлое и не выставляя мне счет за это. Как утопленник, пытающийся зацепиться за хуево брошенный ему спасательный круг. — Джун поджимает губы и тащит со стола свой мелькнувший дисплеем мобильный телефон. Он не смотрит уведомление. Сейчас ему точно не до разговоров. Если в отеле какие-то проблемы, их решит оставленный за главного человек. С остальным он разберется позже. Только после того, как разгребет личные проблемы. Но для этого нужно изначально избавиться от давящей на него руки. — Убери руку. — Не братская просьба, произнесенная с нажимом. Он не стал стряхивать, или пытаться разжать ее сам. Не знает почему. Толи не хотел показать пренебрежение, толи и вовсе не хотел, чтобы Минджэ его отпускал. Ему казалось, что между ними что-то треснуло. Что-то очень важное, о чем он совершенно не хотел думать. Сначала проблемы с уездом. А потом все остальное. — А потом беги, пока отец не вернулся. Это у тебя всегда получалось лучше всего.