К вечеру одиннадцатого июня Юнджун чувствовал себя выжатым как тряпка, которой целый день мыли полы. И это при том, что работу сегодня он делал в основном исключительно свою. Просто день не задался. Такой, знаете, серый, тягучий, неудачный день с самого раннего утра, когда на ресепшен, кажется, сам воздух сгустился от какого-то дурного предчувствия. А потом в отель заехала она. Важная дама. Насколько важная, по ней самой было не разобрать, зато это с поразительной точностью читалось по выражению ее лица, по тому, как она держала подбородок, по тому, как каблуки ее туфель выстукивали по мрамору лобби какой-то собственный, царский ритм. И, конечно, на согнутом локте у нее висела эта балонка. Джун всегда считал, что животные со временем становятся похожи на своих хозяев. И эта парочка была лучшим тому подтверждением. Вы когда-нибудь видели двух существ, которые до отвращения, до комичного сходства копируют друг друга? Вот именно так. У женщины было вытянутое, бледное лицо с тяжелой нижней челюстью и маленькими, близко посаженными глазами, которые смотрели на мир с вечным, невыносимым презрением. Будто весь мир был обязан ей что-то по гроб жизни. У балонки было ровно то же самое. Та же вытянутая мордочка с тупым носом, те же выпуклые, злые глазки навыкате, то же выражение "вы все мне должны". Даже редкая, клочковатая шерстка животного, местами свалявшаяся в неопрятные колтуны, подозрительно напоминала небрежно уложенную, чуть поседевшую у корней прическу хозяйки. И тявкали они, кажется, на одной ноте.

Эта женщина с первого шага решила, что обычный администратор не способна решить ее проблемы. Слишком мелкая, слишком ненадежная, слишком, не дай бог, простая. Поэтому весь день, с утра до самого вечера, она долбила мозг именно Джуну. Не менеджеру, не горничным, не консьержу, а ему, владельцу отеля, будто у него не было других дел, кроме как бегать и ублажать чьи-то капризы. Сначала ее не устроила температура в номере. Потом то, что окна выходят не на ту сторону, хотя она, видите ли, бронировала "с видом". Потом ее взбесило, что в ванной лежит не то масло для ванны, хотя она, разумеется, нигде не указывала, какое именно ей нужно. Потом она обнаружила, что в номере "слишком пахнет чистотой" и потребовала, чтобы ей проветрили. Лично, сам Джун, не кто-нибудь еще. Потом ей показалось, что постельное белье слишком жесткое. Потом слишком мягкое. Потом она дважды звонила ему с ресепшена, чтобы пожаловаться на шум в соседнем номере, хотя в соседнем номере, как позже выяснилось, вообще никого не было. И всякий раз, когда Юнджун с вежливой, идеально ровной улыбкой заканчивал очередной бессмысленный разговор, у него внутри что-то умирало. Медленно, мучительно, по капле. Кажется, это были его последние нервные клетки, которых ему и так в последнее время катастрофически не хватало.

К концу дня дама измотала его настолько, что когда она в очередной раз позвонила и ледяным тоном потребовала перестелить ей кровать к ночи, потому что "на этом белье невозможно дышать", выдохнул не только Джун. Выдохнул, кажется, весь персонал разом, который наконец-то получил разрешение надеяться, что худшее позади. Вообще-то у него были другие планы на вечер. Вернее, один, но важный. Он собирался написать Амо. Это был тот самый случай, когда вы вроде бы живете в одном "доме", просто на разных этажах, но видитесь друг с другом с той же редкой случайностью, с которой виделись бы, обитая на разных концах города. В детстве и юности как-то все было проще, да? Свободного времени больше, не нужно никуда бежать, ничего решать, ни перед кем отчитываться. Рутина не давила так сильно на плечи, не отнимала последние силы, не высасывала желание общаться. А теперь, когда время перевалило за одиннадцать, приходится трижды подумать, прежде чем набрать сообщение на телефоне. Подруга, конечно, вряд ли спит. Но если Джуну сейчас нужна была эмоциональная разгрузка за беседой с близким человеком, то не факт, что девушке сегодня нуждалась в том же самом. Он долго смотрел на экран, крутя телефон в руке, прежде чем все-таки написать. В ожидании ответного сообщения можно было принять быстрый душ и смыть с себя остатки этого дурацкого дня.

К счастью, Амори ответила приглашением. И от слов про бельгийские пирожные и улун у него как-то тяжело отозвалось в желудке. Не от еды. От ее отсутствия. Джун вдруг с удивлением осознал, что за весь сегодняшний день в нем не было ничего, кроме утреннего кофе. И осознал он это только сейчас, стоя посреди собственного номера, глядя в телефон. Как-то совсем не до еды было. С утра — эта дама, потом больничные листы, потом снова дама, потом какая-то мелочь за мелочью, и вот уже ночь, а он так и не поел. Его рабочий день был окончен. Ну, насколько вообще может быть окончен рабочий день у человека, который держит отель и привык, что телефон может зазвонить в любой момент. Он был волен вылезти из официальной одежды, и переодеться во что-то попроще. В обычный спортивный костюм, например. Белый, конечно же. Потому что он ведь шел туда, где обитало такое же белое шерстяное чудовище, которое с незавидной периодичностью облюбовывало его колени сразу же, как только Мун присаживался на любую горизонтальную поверхность. Он заранее знал, как это будет. Знал, что кот, этот наглый пушистый засранец, тут же подползет к нему, оботрется о ноги, а потом, не дожидаясь приглашения, устроится у него на коленях, впиваясь когтями в светлую ткань. И что вид при этом Юнджун сделает весьма недовольный. Нахмурит брови, цокнет языком. Но никогда, ни разу за все это время, не прогонит животное. Не важно, насколько дорогая на нем была одежда и какого она цвета. Черная так черная. Переживет. В конце концов, химчистка всегда творила чудеса, а за наличием личного номера всегда можно было переодеться.

Единственное, что он всегда брал с собой в номер к подруге — это мобильный телефон и маленький пакетик с кошачьими лакомствами. Ничего больше. Если им вдруг внезапно приспичит перейти с чая на что-то покрепче, все можно было заказать по внутреннему телефону за считанные минуты. Поэтому, спускаясь на лифте на несколько этажей ниже, в руке у Муна был только небольшой целлофановый пакетик, который он слегка покачивал, задумавшись о том, что даже не посмотрел насколько въехала в его владения эта адская тварь, что терроризировала его сегодня целый день. Зато у какой-то вычурной пары, забежавшей в лифт следом за ним, в наличии имелся один довольно неспокойный на вид ребенок. Ребенок был перемазан шоколадом с ног до головы и держал в кулачке большую плитку, которая уже наполовину растаяла и щедро размазывалась по всему, до чего этот кулачок дотягивался. Куда эти люди собрались на ночь глядя со своим перепачканным чадом, Джун не знал и знать не хотел. Зато заранее знал другое. Его белый костюм совершенно точно выйдет из лифта пострадавшим. Ребенок, не переставая, возмущенно размахивал руками и причитал что-то о том, что "новенький нинтендо сам в себя не поиграет", и Юнджун внутренне сжался, отступая на полшага к стенке кабины, но это не помогло. Лифт дернулся, ребенок взмахнул рукой особенно широко, и на светлой ткани худи, прямо у кармана, осталось пусть и небольшое, но отчетливое, жирное пятно от шоколада. Джун закрыл глаза. Медленно. Как человек, который уже ничего не может и не хочет предпринимать. Ехали они до первого, а на том этаже, который нужен был Муну, он вышел уже морально травмированным. И с этим самым пятном. Кошачьей шерсти, впрочем, теперь можно было не бояться. Сегодня уже было все равно.

Номер подруги, к слову, находился в том же коридоре, что и номер той самой особы с балонкой. Судьба, не иначе, решила поиздеваться над ним напоследок. Поэтому мимо этой адской двери Мун проходил с особой осторожностью. Ступал бесшумно, будто и правда боялся, что сквозь стены эта женщина способна услышать даже его тихие шаги. А услышав, решить, что на ночь ей нужна не только ежедневная сменка белья, но и какой-нибудь особенный травяной чай из жопы тропической бабочки, сваренный строго при определенной фазе луны и обязательно руками самого владельца отеля. Поэтому в дверь номера подруги Джун постучал тоже непривычно тихо. Так тихо, что на секунду даже подумал, что та вообще его не услышит. Прислушался. За дверью ни звука. Он уже было собрался постучать еще раз, погромче, но в этот момент замок щелкнул, и дверь приоткрылась. Он сразу, быстрым движением, прижал палец к своим губам, выдавая тихое "тсссс", и скользнул в номер, аккуратно прикрывая за собой дверь, чтобы та не хлопнула. — Если ад существует, то его ворота сегодня на минуту приоткрылись, но оттуда умудрился просочиться настолько отвратительный бес, что ты даже представить себе не можешь, — Выдохнул он с порога, и губы его тронула виноватая, чуть усталая улыбка. - К слову, поселился он на твоем этаже. —  Он сунул ей в руки пакетик с лакомствами для кота. Для них самих он ничего не принес. Но, как уже было сказано, заказать желаемое всегда можно было на месте, да и подруга вроде бы сама грозилась пирожными. Только теперь, освободив руки, Джун шагнул к ней и заключил ее в объятия. И задержался в них, наверное, чуть дольше, чем следовало бы по приличиям. Прижал к себе крепче, уткнулся подбородком в макушку, на секунду прикрыл глаза. В последнее время она была единственным человеком, кто вроде как постоянно находился рядом. И это создавало какую-то хрупкую, спасительную иллюзию общности, уводило его от навязчивых мыслей о собственной оторванности от мира. Но это были его личные проблемы. А вот проблемы самой девушки он уловил сразу, как только взгляд упал на ее милое личико. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы пытаться что-то скрыть.

Может быть, именно поэтому он не выпустил знакомую из рук сразу. Вместо того чтобы отстраниться, как следовало бы, он лишь плотнее сомкнул объятия, чуть покачивая ее из стороны в сторону, не отпуская, будто надеялся передать вместе с этим касанием хоть часть того тепла, которого им обоим иногда так не хватало. Он всегда был скуп на проявления нежности. Знал за собой эту сдержанность, эту вечную непробиваемую стену. Но рядом с ней она словно рушилась сама собой и он ловил себя на том, что держится за эти объятия чуть дольше положенного. Юн чуть отклонился, заглядывая в ее лицо, и в этом движении было что-то лукавое, почти мальчишеское, совсем не вязавшееся ни с его должностью, ни с возрастом. Рука, до этого мирно лежавшая на ее пояснице, соскользнула ниже, и он совершенно беззастенчиво, по-свойски, ущипнул ее за левую ягодицу. Коротко, игриво. С нахальной уверенностью, которая позволялась только между очень близкими людьми, знающими друг друга казалось бы уже сотню лет. Это был его способ выбить ее из грустных мыслей, встряхнуть, вернуть в реальность, напомнить, что он рядом и что все не так плохо, как ей сейчас кажется. — Что с лицом, милая? — Голос прозвучал мягче, чем он собирался. В нем не было насмешки, несмотря на нахальный жест. Только внимательность, только почти нежная настороженность. — Кто обидел? — Он не торопился получить ответ. Смотрел на нее, чуть склонив голову набок, изучая ее лицо так пристально, словно пытался уловить там то, что она не сказала бы вслух даже ему.