Он никогда не знал своего имени. Вернее, знал, но лишь то, которое ему дали другие. Он никогда не знал, кем были его родители, как звучали их голоса, пахло ли в доме выпечкой по утрам или табаком по вечерам. Он никогда не мог ответить на вопрос, который другие дети решали одним движением губ: "Откуда ты?" Пять лет - это целая вечность для ребенка и абсолютная пустота для памяти. Он никогда не держался за материнскую руку. Он никогда не плакал, зовя отца. Все, что было до больничной палаты с холодным кафелем и запахом хлорки, осталось за плотно захлопнутой дверью, ключ от которой не сохранился ни в этом мире, ни в каком-либо другом.

Он смотрел на мир глазами, в которых не было прошлого. А значит - глазами, в которых не было и страха перед будущим. Когда память отказывается служить, сознание учится жить в вечном настоящем. Он смотрел на мир глазами ребенка, который не мог вспомнить ни одного лица из своего прошлого, но при этом с пугающей ясностью различал то, чего не видели другие. Он смотрел на посетителей больницы и знал безошибочно, кто из них пришел с добром, а кто прячет за улыбкой совсем иные намерения. Он смотрел на врачей и видел не белые халаты, а свечение вокруг их рук. Он смотрел на капельницу у своей кровати и наблюдал, как жидкость в ней замедляет свое падение, когда он сосредотачивается. Он смотрел на мир глазами, которые уже тогда, в пять лет, видели насквозь. И это пугало его самого едва ли не больше, чем отсутствие воспоминаний.

Он не помнил своего прошлого до пяти лет. Об этом периоде не сохранилось ни единого образа, ни единого звука, ни единого запаха. Пустота. Абсолютная, стерильная, непробиваемая пустота. Словно кто-то взял ластик и старательно стер первые пять лет его существования. Что случилось с его родителями? Были ли они живы? Бросили ли они его? Погибли ли при обстоятельствах, о которых никто не решился ему рассказать? Он не знал. Он не знал и того, как попал в больницу. Медицинские записи оказались на удивление скудными. Стандартные формулировки, общие фразы, никаких деталей. Мальчик, приблизительно пяти лет, обнаружен без сознания, доставлен без сопровождающих, состояние тяжелое, происхождение неизвестно. Будто он материализовался из воздуха на пороге приемного покоя. Будто сама реальность не могла определиться, существовал ли он до этого момента или только начинал быть. И самое мучительное: никто из родственников так и не вспомнил о нем. Никто не пришел. Никто не позвонил. Никто не дал о себе знать. Месяц тянулся за месяцем, а дверь больничной палаты открывалась только для медсестер и врачей. Он ждал. Все брошенные дети ждут. Это вшито в биологию, в саму программу выживания. Но его ожидание было иным. Он не ждал конкретных лиц. Он ждал хоть кого-то. Хоть какой-то знак, что он не возник из ниоткуда, что у него было начало. Нормальное, человеческое, земное начало.

Врачи разводили руками. Физически мальчик восстановился на удивление быстро. Организм цеплялся за жизнь с какой-то недетской, почти звериной хваткой. Но память осталась чистым листом. Никаких проблесков. Никаких обрывков. Никаких снов, в которых можно было бы ухватить ускользающий образ. Ретроградная амнезия - говорили врачи. Психогенная - предполагали психологи. Защитный механизм психики - кивали понимающе. Но никто из них не мог объяснить, почему амнезия была настолько избирательной и настолько полной одновременно. Почему мальчик не помнил ничего из своей прошлой жизни, но при этом демонстрировал знания и способности, которым пятилетнего ребенка не могли научить ни в одной семье мира. Собственно, так же, как и никто из родных так и не пришел за ним. Этот факт со временем перестал быть раной и превратился в данность. Такую же неоспоримую, как цвет глаз или группа крови. Его не искали. Его не ждали. Его не вспоминали. Мир за пределами больничных стен продолжал вращаться, и в этом вращении для маленького Райана не было предусмотрено ни одной точки притяжения, ни одной родной души, которая сказала бы: "Ты наш".

Но зато пришли другие люди. Они появились на сорок восьмой день его пребывания в больнице. День, который он запомнил с фотографической четкостью, несмотря на всю последующую неразбериху с памятью. Двое мужчин в белых одеяниях, слишком странных для обычных социальных работников, и одна женщина в сером пальто, которая не проронила ни слова за весь визит, но чей взгляд Райан ощущал физически, как прикосновение холодных пальцев к затылку.
В тот момент он еще не знал, что за ним пришли вестники Ватикана. Он не знал, что где-то в недрах древней бюрократии Святого Престола существует особая служба, занимающаяся выявлением и сбором детей с "аномалиями". Он не знал, что его историю - историю мальчика без прошлого, но со странными способностями, отслеживали с того самого дня, как он поступил в больницу. И уж точно он не знал, что решение о его судьбе уже принято на уровне, который пятилетнему ребенку невозможно было вообразить.

Кго забрали из больницы без лишних церемоний. Документы оформили быстро. Слишком быстро для итальянской бюрократии, что само по себе было дурным знаком. Подписи, печати, какие-то бумаги на латыни, которую он не понимал, но почему-то ощущал знакомой на каком-то доязыковом уровне. Ему сказали, что он отправится в хорошее место. Ему сказали, что о нем позаботятся. Ему сказали, что такие дети, как он - особенные, и для особенных детей нужны особенные условия. Так Райан Лестер - имя, которое ему дали уже в системе, потому что в больничных документах он значился просто как "Мальчик, ок. 5 лет, № 47-В", попал в один из сети детских домов, находившихся под покровительством Ватикана по всему миру. Эти учреждения официально значились как католические приюты для сирот. Неофициально же они представляли собой нечто совершенно иное.

Он рос в системе, которая не признавала его человеком в привычном смысле. Детские дома этой сети были разбросаны по всему миру. От предгорий Анд до отдаленных районов Восточной Европы. Райан сменил три таких учреждения за первые пять лет. Его перевозили, как перевозят ценный, но пока не до конца понятный артефакт. Бережно, но без лишних объяснений. В каждом новом месте его встречали одни и те же лица. Не в буквальном смысле, но в смысле выражения этих лиц: смесь изучающего интереса и настороженного почтения. Он рос в окружении таких же детей. Мальчиков и девочек у которых были способности, выходящие за пределы обычного понимания. Некоторые двигали предметы взглядом. Другие знали содержание книг, которых никогда не открывали. Третьи говорили на языках, которым их никто не обучал. Четвертые видели будущее. Райан среди них не был ни самым сильным, ни самым заметным. Его дар проявлялся иначе. Тише, глубже, фундаментальнее. Он не двигал предметы. Он двигал вероятность. Он не видел будущее. Он чувствовал ткань реальности и знал, где эта ткань истончается, где она провисает, а где, напротив, уплотняется до состояния, в котором никакая сила не способна ее разорвать.

Он никогда не верил в Бога и в "высшую цель" в том смысле, в каком этого хотели его наставники. Слишком много религии было в его жизни, чтобы сохранить веру. Он видел механизм изнутри. Не святой и не порочный, а просто механизм. Шестеренки ватиканской бюрократии, которая коллекционировала одаренных детей с той же методичностью, с какой другие коллекционируют бабочек или почтовые марки. Он видел страх в глазах священников. Не страх Божий, не благоговейный трепет, а самый обычный, животный страх перед тем, чего они не могли объяснить и что не вписывалось в их теологические построения. Он никогда не молился. Вместо молитвы он слушал. Слушал тишину между словами. Слушал гул реальности, который другие называли благодатью, магией. Ему было все равно, как это называть. Ему было важно, как это работает. Особенно важно стало, когда в какой-то момент его объединили с еще двумя такими же особенными детьми.

Ее звали Лиз. Его - Оскар. Трое детей с дарами, которые не укладывались ни в одну классификацию. Их свели вместе не ради дружбы и не ради социализации. Их свели вместе, потому что по одиночке они были инструментами, а вместе становились оружием. Три странных ребенка из разных концов света. Каждый со своей темной историей, каждый со своим уникальным сдвигом в восприятии реальности. Их троих учили всему. Языкам. Живым и мертвым, тем, на которых говорят люди, и тем, на которых говорят те, кого людьми уже не назвать. Первой помощи. Полевой хирургии, травматологии, токсикологии, потому что на охоте раны получают чаще, чем ответы на вопросы. Слежке. Городской и лесной, дневной и ночной, с использованием техники и без нее. Вождению. Легковых машин, грузовиков, мотоциклов, всего, что имеет двигатель и может унести от погони или догнать цель. Обращению с оружием. Огнестрельным, холодным, метательным, а позже и с тем, что не имеет названия в официальных каталогах. И, главное, всему, что связано с вампирами и оборотнями: анатомия, повадки, уязвимости, история кланов и стай, ритуалы, иерархии, слабые места и способы выживания при столкновении.

Он жил в режиме, который не оставлял места для детства. Много времени уходило на физическую подготовку. Их изматывали до предела. Подъем до рассвета, бег по пересеченной местности, силовые тренировки, отработка боевых связок до тех пор, пока мышцы не отказывали, а сознание не погружалось в то особое состояние, где боль перестает быть сигналом и становится просто фоном. Их сталкивали характерами. Намеренно, методично, безжалостно. Лиз была вспыльчивой и резкой. Оскар - замкнутым и упрямым. Райан - отстраненным и наблюдающим. Инструкторы знали: трое таких детей рано или поздно начнут конфликтовать. И они позволяли этому случиться. А потом заставляли их преодолевать разногласия. Раз за разом. Год за годом. Им прививали привычку работать в команде не через лекции и не через наказания, а через задачи, которые невозможно было выполнить в одиночку. Через испытания, в которых ошибка одного означала провал для всех. Через ситуации, где единственным способом выжить было довериться тем, кто стоит рядом. Из разрозненного отряда их делали одно целое. Нерушимое. Бесконечно связанное. Основанное друг на друге и неразделимое. Они научились понимать друг друга без слов. Лиз достаточно было взгляда, чтобы Райан уже знал, где находится цель. Оскару - едва заметного движения плеча Райана, чтобы он уже смещался в нужную позицию. Они стали тремя частями одного существа. Мыслящего синхронно. Действующего как единый организм. Чувствующего боль друг друга как свою собственную.

И все для того, чтобы оправдать "высшую цель". Охота. Охота на вампиров и оборотней по всему миру. Не убивать. Доставлять в Ватикан живыми. Таков был приказ. Неизменный, не подлежащий обсуждению. Им не объясняли, что происходит с пленными дальше. Зачем они вообще нужны лабораториям, спрятанным глубоко под древними монастырями, куда не ступала нога постороннего. Какие эксперименты там проводятся. Какие исследования. Какие вопросы задают существам, которые живут столетиями, и какие ответы из них вырывают. Все это оставалось за плотной завесой секретности. Такой же непроницаемой, как и та, что скрывала их собственное прошлое. Райан, Лиз и Оскар просто выполняли приказы. А взамен получали деньги. Такие, о которых воспитанники обычных приютов не могли и мечтать. Получали условия. Собственное жилье, лучшее медицинское обслуживание, доступ к технике и информации, недоступной гражданским. Получали свободу между заданиями. Они получали жизнь, о которой другие сироты могли только мечтать. Но они же и платили за нее. Собственным прошлым, которое у них украли. Собственным будущим, которое им не принадлежало. И собственной душой.
Если только она у них еще оставалась.

Среди всех способностей, которыми обладал Райан Лестер, магия иллюзий занимала особое место. Это был не просто трюк, не фокус, не обман зрения. Это было вторжение в чужое восприятие на фундаментальном уровне. Если его дар чувствовать ткань реальности позволял ему понимать мир, то иллюзии позволяли ему этот мир переписывать. Не в физическом смысле, а в том единственном, который имеет значение для любого живого существа: в смысле восприятия. Иллюзия Райана не была картинкой, наложенной поверх реальности. Она не была голограммой, которую можно разоблачить, зайдя с другой стороны. Она не была миражом. Она была прямым вмешательством в сенсорный аппарат цели. Райан не создавал изображение. Он приказывал мозгу жертвы видеть то, чего нет. Не производил звук, а заставлял слышать тишину как шаги, а шаги как тишину. Не генерировал запах, а убеждал обоняние, что в воздухе висит аромат гари, хотя ничто не горело на сотни метров вокруг. Это был дар, работающий на стыке телепатии и манипуляции реальностью. И, как любой инструмент такой мощи, он требовал невероятной дисциплины. Сам Райан описывает процесс создания иллюзии как плетение. Он брал нити чужого восприятия, соединяющие органы чувств с сознанием, и перебирал их, как арфист перебирает струны. Каждая нить отвечала за свой канал: зрение, слух, обоняние, осязание, даже чувство температуры и положения тела в пространстве. Простейшая иллюзия требовала работы с одной-двумя нитями. Сложная - со всеми одновременно. Создать иллюзию человека, стоящего в углу комнаты, было сравнительно легко. Зрительный образ, минимум слуха. Но создать иллюзию человека, который дышит, источает тепло, пахнет потом и одеколоном, чьи шаги отдаются глухим звуком о пол, а тень падает именно туда, куда падала бы от источника света в помещении... Это требовало полной сенсорной сосредоточенности. Это требовало от Райана не просто воображения, а почти инженерной точности в расчетах. Он мог накрыть иллюзией одного человека, как точечное воздействие, самое экономное. Мог накрыть группу. Уже сложнее, потому что каждый мозг воспринимает реальность немного по-своему, и иллюзию приходилось калибровать под каждый индивидуально, словно настраивая отдельный радиоприемник на одну волну. А мог накрыть пространство. Сделать иллюзию частью среды, доступной для восприятия любому, кто в эту среду войдет. Последнее было самым затратным. После такого Райан выдыхался настолько, что не мог создать даже простейшую зрительную помеху в течение нескольких часов, а иногда и дней.

На охоте иллюзии Райана были главным тактическим преимуществом тройки. Вампиры обладают обостренным восприятием. Их не обмануть простой картинкой. Оборотни чувствуют страх и адреналин. Их не сбить с толку одной лишь видимостью. Но иллюзии Райана работали на более глубоком уровне. Он не пытался обмануть их чувства по отдельности. Он переписывал саму реальность, в которой они существовали. По крайней мере, ту ее версию, которую они воспринимали. Он мог сделать Оскара невидимым в самый критический момент атаки и оборотень, полагающийся на зрение и нюх, вдруг обнаруживал, что его цель исчезла из обоих каналов восприятия одновременно. Мог создать двойника Лиз, отвлекающего внимание, пока настоящая Лиз заходила с тыла. Мог заставить вампира видеть не коридор убежища, а глухую стену и тот в панике сворачивал не туда, прямо в расставленную ловушку. Мог заставить цель слышать голос напарника там, где никого не было  и цель поворачивалась на звук, подставляя спину под удар.

Иллюзии Райана не были всемогущи. Они ломались о несколько вещей и он усвоил эти ограничения дорогой ценой. Первое: расстояние. Чем дальше цель, тем труднее удерживать иллюзию. На расстоянии прямого зрительного контакта - идеально. В пределах комнаты - хорошо. Через стену - уже с помехами. Через город - невозможно. Иллюзия питалась его концентрацией, а концентрация имеет свойство рассеиваться. Второе: количество целей. Пять-шесть человек - рабочий предел для сложной иллюзии. Десять - уже рискованно. Толпа - самоубийство. Он пробовал однажды накрыть иллюзией большой зал. Провел в постели с мигренью и носовым кровотечением две недели. Третье: техника. Камеры наблюдения иллюзия не обманывала. Тепловизоры - не обманывала. Микрофоны - не обманывала. Иллюзия существовала только в сознании живых существ, и любая записывающая аппаратура оставалась к ней глуха. Этот недостаток тройка компенсировала тщательной предварительной разведкой и отключением всех систем наблюдения перед операцией. Четвертое, и самое неприятное: некоторые существа обладали врожденной устойчивостью к ментальным воздействиям. Древние вампиры, прожившие несколько столетий, научились различать малейшие несоответствия в сенсорной картине. Старые оборотни с развитой интуицией чувствовали иллюзию как "неправильность" в воздухе. Не видели, но ощущали. А были и те, на кого дар Райана не действовал вовсе.

Цена, которую Райан платил за свой дар, была не метафорической. Она была физиологической, измеримой и с годами становилась только выше. Головные боли. Начались в подростковом возрасте. Сначала редкие, терпимые. Потом, после каждой серьезной иллюзии. Потом, постоянный фон, с которым он просыпался и засыпал. Боль была не острой, а тупой, давящей, словно череп изнутри распирало чем-то, чему там не место. Врачи Ватикана разводили руками: неврология в норме, никаких органических повреждений. Это была плата не тела, а сознания. Носовые кровотечения. Первый признак того, что он перешагнул черту. Если из носа начинала идти кровь, значит, иллюзия потребовала больше ресурсов, чем он мог безопасно выделить.
Дереализация. Самый страшный побочный эффект. Тот, о котором Райан не говорил никому, даже Лиз и Оскару. После долгой работы с иллюзиями он переставал различать, где реальность, а где ее симуляция. Это начиналось незаметно. Тень падала не под тем углом. Звук шагов запаздывал на долю секунды. Лицо собеседника на мгновение расплывалось, как отражение в воде. А потом наступал момент, когда Райан смотрел на собственную руку и не мог с уверенностью сказать, существует ли она на самом деле или является иллюзией, которую он создал для самого себя и забыл отключить. В такие моменты его спасала только Лиз. Она единственная обладала даром, который не могла обмануть даже его собственная магия: она видела суть вещей. Видела настоящего Райана, даже когда он сам не был уверен в своем существовании. И одного ее взгляда: спокойного, уверенного, настоящего было достаточно, чтобы реальность возвращалась на место.
Сенсорное истощение. После создания сложных иллюзий собственные чувства Райана притуплялись. Словно они брали взаймы у его восприятия, чтобы питать ложное восприятие цели. Он мог на несколько часов частично потерять зрение или слух. Мог перестать различать запахи. Мог утратить чувство температуры и не заметить, что держит руку над открытым огнем.
Эмоциональная анестезия. Эффект, который проявлялся не сразу, а накапливался годами. Чтобы создавать убедительные иллюзии, нужно понимать, как работает восприятие. Чтобы понимать восприятие, нужно понимать эмоции. Как страх меняет цветовую гамму мира, как ярость обостряет слух, как отчаяние притупляет обоняние. Райан изучил чужие эмоции настолько глубоко, что его собственные начали блекнуть. Он не переставал чувствовать. Он переставал ощущать свои чувства как свои. Радость казалась заимствованной. Гнев - отрепетированным. Любовь - иллюзией, самой сложной и самой хрупкой из всех, что он когда-либо создавал.

К двадцати пяти годам Райан Лестер пришел к пониманию, которое другие маги его профиля осознают лишь к старости. Если вообще осознают. Иллюзия не была инструментом. Иллюзия была его способом существования в мире. Он не просто создавал обманы для других. Он сам жил внутри одного большого обмана. Обмана о том, что он знает, кто он. Обмана о том, что у него есть цель. Обмана о том, что охота на вампиров и оборотней = это служение высшему благу, а не хорошо оплачиваемая работа для сироты, которого никто и никогда не любил. Иногда, глядя в зеркало, он пытался понять: является ли его лицо настоящим? Или это тоже иллюзия? Самая первая, самая долгая, которую он создал, когда ему было пять лет, чтобы защититься от мира, отторгнувшего его? Ответа он не знал. Да и кто бы ему ответил? Люди, создавшие его, сами были творцами иллюзий. Только их иллюзия называлась верой, а его - магией. А разницы, по большому счету, не было никакой.